О себе: Родился в 1962 году в Киеве, и  всегда, как выпадала возможность,  в Киев возвращался. Правда, сейчас живу в Москве. Начинал математиком, но уже больше 20 лет в журналистике.  А в журналистике все началось в журнале "Новое время", в котором проработал лучшие годы жизни и даже сделал карьеру, дослужившись до заместителя главного редактора. На этом опыт руководящей работы был, к счастью,  исчерпан. В дальнейшем, трудясь в газете "Газета", Радио Свобода, РИА Новости только писал - репортажи и аналитические статьи. Однажды даже опубликовался в "Знамени". Люблю футбол, командировки и грузинское вино.  

Пятно Отечества

2015.06.13

Большое видится только изнутри, все остальное - для романтиков и любителей общих истин. Беспредельность и непостижимость родных просторов издалека не увидеть, монументальную бессмысленность горизонта, убегающего в никуда, в одинаково сводящие с ума белые ночи и черные дни, не постичь на расстоянии, ее надо впитать в себя, пытаясь понять то, что издалека выглядит таким понятным.

Коллегу в северной глубинке власть не удивит ничем. Даже домашним арестом, под которым она отдыхает от руководства самым популярным СМИ в городе. Мы меняем одну кофейню на другую, ее узнают, а я купаюсь в лучах ее славы, потому что и радушные хозяева, и гости будто горды близостью, и они тоже все понимают - и про власть, и про домашний арест. Все смешно и без ее рассказа, но, внимая ему,  где-то рыдает Тэффи, особенно в том месте, где на мэра города заводят уголовное дело из-за его связей с лидерами организованной преступности, а коллега, мэра не идеализируя, тем не менее вежливо уточняет у прокурора - на всякий случай, ведь не может быть сомнений: сами эти лидеры, конечно же, задержаны, или хотя бы земля горит под их ногами, потому что в городе их все знают в лицо и по имени? Не дает ответа, который все и так знают, прокурор, только вдруг на коллегу тоже заводят уголовное дело, дальше письмо, которое коллега написала самому Путину с просьбой дать ей немного денег, поскольку руководить СМИ она из-под ареста не может, а растить двоих детей детей как-то надо. Теперь она под подпиской о невыезде, ее узнают и ей приветливо улыбаются, и вдруг она серьезнеет, и, будто бы даже покраснев от такой девичьей смелости, которую она решила себе позволить, глядя прямо в глаза, спрашивает: а ты рад, что Крым - наш?

А ведь мы уже отсмеялись над тем, как устроена наша вертикаль, но что-то подсказывает: нельзя с плеча, здесь надо поделикатнее, но она берет все в свои руки: а я очень рада!

Это была близость, я понял это, жаль, не сразу, а на другой день.

Я тоже захотел узнать, чей Крым и каково этому радоваться, но у женщины постарше, настолько, что она с удовольствием вспоминала свое послевоенное детство, когда в их северном городе еще не было вахтовиков со всей необъятно-непостижимой страны, а вместо них, на настоящем, в отличие от освоенной ими фени, лагерном арго изъяснялись вчерашние питерские архитекторы и старухи-эстонки, учительницы музыки. Я подступался к ней полунамеками, она отвечала не без любопытства и не без взаимности, но все время оглядывалась, понижала голос и уводила беседу в сторону.

Мы уже знали, что читаем одни сайты и слушаем одно радио, но Крым был все еще под запретом, потому что в соседнем кабинете кто-то мог услышать, и дело было не в страхе, который в этом северном городе должен был впечататься в ДНК, а в каком-то этическом комплексе, в соответствии с которым не испытывать счастья от возвращения Крыма все равно, что сомневаться в существовании бога, что, в принципе, не запрещено, но про себя.

На расстоянии не понять, до какой степени над страной никогда не заходит солнце и насколько Крым наш, и в какой мере это явления одного и того же пррядка, который невозможно и не нужно осмысливать. Это на расстоянии может не уложиться в голове, зачем при этой географической невообразимости еще и Крым, а изнутри все метафизически ясно. То, что снаружи, для тех, кто внутри, - такой же космос, как они сами для тех, кто снаружи, и так везде и для всех, на севере, на юге, слева от бесконечности, и над ней, и разница ускользает, и прокурор - люди не врут - тайга. В северном городке можно жить, нужно лишь принять его единственный смысл - быть воплощением абсурда всей великой страны, которая простирается за бескрайними белыми пятнами географической карты. При самодержцах эта страна отправляла сюда экспедицию за экспедицией, и каждая возвращалась, разводя руками: нет, пока нефть не ценится, как золото, добывать ее бессмысленно в этих местах, где нельзя жить. Глупости, сказали большевики, нет мест, где нельзя жить, и не все меряется деньгами, и были правы. Миллионы рабочих рук двинулись делать сказку былью, и сделали, некоторые выжили и стали населением, но и это половина сказки.

Вторая разыгрывается у нас на глазах. Чудо свершилось, и, в общем, закончилось. Иссякло, как недра. А бассейны, школы, дома культуры и памятники первопроходцам, как ильичам по всей незасыпающей части суши, как вообще все, что вроде делалось для человека, остались. А жить все так же нельзя, а теперь и не нужно, и даже гнать сюда колонны обреченных незачем. А тем, кто успел здесь вырасти, деться некуда, потому что вокруг - все та же география бесконечной пустоты. А дети тех, кто сидел, учатся в одном классе с детьми тех, кто охранял, они не примирились, они просто сосуществуют в одинаковой для них всех жизни. А из великой страны идут и идут поезда. Все новые перекати-поле, вахта за вахтой, за последним из здешних рублей, когда-то длинных, а ныне как везде, сюда едут, по той доброй воле, которая в великой стране превращает в перекати-поле все живое. Все возобновляется и воспроизводится на новом витке, свежая кровь - из таких же городков, только, может быть, южных. Каким же невыразимо прекрасным должен быть этот поезд, приехавший, как оповестило прокуренное вокзальное радио, сюда из самого Адлера, - заметил я двоим хмурым мужичкам, и они в ответ вяло улыбнулись, потому что этим поездом как и приехали, чтобы влиться в народ. И спустя два часа, встреченные мною в его обновленной городской гуще, они меня уже не узнавали, выражения их лиц и походка будили подозрение, что имен друг друга они, возможно, тоже не вспомнят до утра, потому что только с таким невидящим взглядом человек из Адлера может мгновенно акклиматизироваться здесь, и наоборот. Крым вернулся в родную гавань - как-то ведь так сказал президент. И ведь как сказал!

Родина никогда не рассыпется, ей это просто незачем. Бессмысленность бесконечности - лучшая скрепа. Отсутствие логической связи между таежным прокурором и устройством великой страны - лучшая гарантия нерушимости, потому что нельзя разделить то, что прекрасно научилось жить друг без друга. Моя коллега, конечно, знает, что ее тяжба с прокурором и особенности власти ее кремлевского адресата связаны одной неразрывной связью, но это знание лишнее, и оно атрофируется, как ненужная рука, как все, что бессмысленно. То, за что коллега оказывается под домашним арестом - да, политика, а Кремль и Крым - это ход вещей. Не то что бы с ходом вещей ничего не попишешь, просто идет себе - и пусть идет, где-то в параллельной реальности, которая только отсюда, изнутри, так отчетливо видится ничем никому не мешающей и вроде даже где-то своей великой страной. Плюс Крым. Или минус.




  • 1866

Мы не Шарли, Шарли не мы, или Ловушка для отстраненных

2015.01.16

Ловушка захлопнулась с первым же выстрелом в редакции Charlie Hebdo, потому что дело было не в ответе на вопрос, существует ли связь качества карикатур с расстрелом их авторов, а в готовности обсуждать эту связь вообще. Готовы оказались многие. И везде. Но по-разному.

Где-то сразу поняли, что надо спасаться. "Я – Шарли!" – не отождествление себя с художником, как кто-то подумал, а отказ от участия в такой полемике в принципе. Говорить о качестве картинок сегодня - значит, заглатывать отравленный крючок. В пафосную вольтеровскую формулу про плюрализм вносится функция времени: что бы я ни думал про ваши рисунки вчера, сегодня - JesuisCharlie.

Россияне душевный комфорт нашли, напротив, как раз в увязке творчества и стрельбы, и не только из-за привычки к штыку приравнивать перо. Только в такой постановке вопроса органично формулируется объединяющий всех, как духовная скрепа, тезис: французы как воплощение коллективного Запада виноваты сами.

Дальше – по вкусу. Французы виноваты в том, что оскорбляли мусульман. Кроме того, они оскорбляли христиан и евреев, и из-за этого никто на марши не выходил. Французы виноваты в том, что дали мусульманам слишком много воли. Французы виноваты в том, что объявили нам санкции…

Теракт в CharlieHebdo, действительно, внес определенную законченность в наше представление о своем месте в мире. Парижу предшествовал Дрезден с двадцатитысячными демонстрациями антиисламского движения PEGIDA, колонны которого российский телеофициоз показывал с тем вдохновением, с которым транслирует победы и страдания луганских ополченцев. Составляющие нашей радости примерно определились уже тогда. Во-первых,  любая неприятность у потенциального противника – маленькая, но радость, и об этом догадался, видимо, даже защитник ислама Рамзан Кадыров, антиисламских маршей в Дрездене благоразумно не заметив. Во-вторых, европатриоты, помимо расовой чистоты Европы, требовали  и прекращения конфронтации с Россией. И в-третьих: германская власть предала не только Германию и Запад, отдав их на поругание бесцеремонным чужакам, но и всю нашу Европу и нашу христианскую цивилизацию.

То, что неискушенному зрителю могло показаться сумбуром вместо логики, начало складываться в гармоничную систему координат.

И через несколько дней – Париж. В общем, столкновение цивилизаций, как теперь принято говорить.

На самом деле, настоящему хранителю российских ценностей стоило бы хорошенько подумать, прежде чем приветствовать эту версию. Хотя бы то, что в ней нет ни слова о том, в составе какой команды выступает Россия, должно было бы показаться ему подозрительным.

А с нашим местом в этой битве ведь, и в самом деле, все совсем непонятно. Уверенности в том, что рисунки должны караться смертью, поубавилось за последние 13 лет даже в мусульманском мире. Зато российский телезритель за это время  преодолел заблуждения сентября 2001 года, в соответствии с которыми было принято испытывать к американцам сочувствие. Такое сочувствие российский официоз пытается формулировать и сегодня, но уже безо всякого желания убеждать в своей искренности подотчетное население. И надо полагать, после ледяного приема Лаврова в Париже, мы, наконец, и от официальных лиц узнаем, что и расстрел – спецоперация ЦРУ, и марш – фотошоп. Что могло бы позволить нам на лидерство если не в цивилизации, то хотя бы в коалиции.

Одна беда: отстраненные не командуют.

Ислам в Европе – это не столкновение цивилизаций, и даже не религиозно-политическая идея. В данном случае это феномен отношения к своей идентичности, которая для мусульманина куда важнее, чем для любого европейца. Его куда больше волнует посягательство на его пространство свободы, и в этом плане гипертрофированная чужая идентичность для него – понятный вызов. Как это бывает с любой настоящей, серьезной и объективной проблемой, она легко обрастает мифами, а набежавшие со всех сторон фанатики и шарлатаны делают ее, в принципе, наверное, решаемую, практически неразрешимой.

У нас же в отношениях с миром анамнез совсем другой. Там, где у мусульман проблема непонятой идентичности, у нас - грандиозная травма, связанная с ее абсолютным отсутствием. У нас нет тех ценностей, которые стоили бы, хотя бы с нашей собственной точки зрения, их отстаивания. Их заменяет зависть к тем, у кого они есть. И к тем, кто рисует. И к тем, кто стреляет. Значит, рисующие виноваты как минимум не меньше, чем стреляющие.

Наше совмещение в одном вопросе того, что совмещать нельзя - не принципиальная позиция, как у исламистов и им идейно сочувствующих, а ее принципиальное отсутствие, которое теперь, после Крыма, совершило качественный эволюционный скачок. Те, кто был никем, уже давно догадались, что их обманули, и никем они и остались. И долгое время по этому поводу немного рефлексировали, что давало основания некоторым оптимистам надеяться, что российские своеобразия - это всего лишь комплекс неполноценности. Теперь ошибка исправлена, текст уточнен: кто был никем, станет всем, лишь когда осознает, что быть никем – это почетно и радостно. Теракт и Марш случились в российской системе координат очень ко времени - россиянину целый год перед этим объясняли, что не надо смущаться, когда его называют ватником. Напротив, это признание позиции, с которой можно и нужно жить. Долго и логично. И, кстати, безо всякого железного занавеса.


  • 2150