Реклама
На троих
15:05
27 Марта 2020 г.
Леонид Агутин: карантин, Майами, Путин
Поделиться:

Леонид Агутин: карантин, Майами, Путин

Фотография:
Иван Краснов / RTVI

Гость программы «На троих» с Екатериной Котрикадзе и Сашей Филипенко — заслуженный артист России Леонид Агутин. Обсудили, чем он занимается дома, пока все сидят на карантине, как переключается между джазом и поп-музыкой и почему многие артисты не любят говорить о политике.


Екатерина Котрикадзе: Это программа «На троих», RTVI. Меня зовут Екатерина Котрикадзе. Саша Филипенко. У нас сегодня в гостях Леонид Агутин, музыкант, легендарный исполнитель. Спасибо, что пришли в это непростое время. Особенно мы с Сашей соблюдаем дистанцию 1.5 метра. Нас так рассадили специально режиссеры, объяснили, что нельзя слишком близко. И, наверное, в этом есть смысл. Вообще первая часть нашей беседы, к сожалению, наверное, будет посвящена коронавирусу, потому что эта тема вокруг. И в условиях совершенно новой реальности мы оказались. Сегодня, когда закрыты границы, когда мы не можем вылететь, когда как раз в России именно сегодня объявили, что и чартерные, и региональные рейсы отменены. И это не из-за железного занавеса, к которому (наверное, подсознательно) привыкли наши родители, бабушки и дедушки, а потому что вирус, эпидемия. Как вам, человеку абсолютно космополитичному… У вас даже альбом так называется. La Vida Cosmopolita, если я правильно произношу. Как вам такая новая реальность?

Леонид Агутин: Почему же бабушки и дедушки? Я хорошо помню железный занавес.

ЕК: Ну, родители.

ЛА: Я при нем довольно-таки долго жил. Когда он рухнул, я уже из армии пришел. Я помню хорошо железный занавес. Всей душой его ненавижу.

ЕК: Поддерживаю.

ЛА: Всем своим сердцем пламенно не люблю политически то время. А то, что сейчас происходит… Вы знаете, наверное, я был бы спокойнее, проще, понятнее, если бы все, что сейчас происходило, просто бы происходило точно так, как мы это знаем. Скажем, возник некий вирус, мыши скрестились…

ЕК: Летучие.

ЛА: Летучие. Со змеями или (с красивым названием животное на П)… И в результате люди их съели. И вирус попал в человека. И не просто коронавирус, который передается от человека к человеку, к которому привыкли, а от животных, и поэтому он такой сильно устойчивый, поэтому губит людей. Поэтому вся планета сейчас в шоке постепенно. Это объяснение происходящего вполне логично и меня устраивает. Потому что тогда мы все вместе взялись дружно и бьемся с этой заразой, которая напала на нашу планету. Меня это абсолютно устраивает. Я с этим могу жить.

Я не понимаю, как жить с тем, что, например, если этот вирус создан каким-то образом синтетически, искусственно… Если это кому-то надо. Или этот вирус был выпущен, и какое-то время халатно за ним следили, потому что нужно было исправить какую-то экономическую ситуацию или почистить землю, или что-то еще, или какой-то еще кошмар.

ЕК: Вы допускаете, что это искусственно созданный вирус?

ЛА: Я не допускаю. Я просто много об этом читаю, смотрю, слушаю, как всё то, что вызывает у меня смех и возмущение. Либо внимание мое приковывает. Я читаю разное и смотрю. Я же профессор коронавируса как и большинство людей, которые сейчас…

Саша Филипенко: Сейчас в этом смысле люди делятся на тех, кто судорожно утром просыпается и вечером перед сном читает много, и на тех, кто совсем ничего не читает. Вы скорее относитесь к людям, которые читают много?

ЛА: Я читаю много, да. Я не скажу, что я занимаюсь только этим и читаю только это. У меня по-прежнему остаются все мои обычные занятия и увлечения.

СФ: Концерты?

ЛА: Концертов нет. Занятий по-прежнему много всяких. По саморазвитию, скажем так. И в интернете какая-то работа, надо продолжать делать какой-то контент, выпускать. Потому что, например, завтра выходит новая пластинка. Несмотря на мировую апатию, уныние и все, что происходит сейчас с большинством человечества, тем не менее музыка выходит. И я очень рассчитываю на то, что когда на планете станет дышать полегче, к этому времени эти песни уже запомнятся кем-то и будут петься с удовольствием, повторяться.

С этой целью продолжаем работать. Но тем не менее мне все-таки приходится смотреть, изучать эту информацию, потому что хочется очно понимать. Не хочется как слепой котенок себя вести. Поэтому мнение экспертов и тех, и других, которые говорят одно и другое, в общем-то, приходится читать и как-то для самого себя самостоятельно в голове это складывать в какую-то логическую цепочку. Поэтому я говорю, что сейчас все понятно, что происходит. Некая такая высшая сила над нами. Мы в таких смешных превращаемся все. Знаете, кто-то на планете богаче, кто-то беднее, кто-то сильнее, кто-то слабее. И все сидят на карантине вне зависимости от этого.

Это какая-то маленькая фигня, которую мы не видим и не можем разглядеть вообще. Врага, который на самом деле не знает, что он враг. Некий вирус, который, знаете, живет своей жизнью. Он свое потомство выращивает.

ЕК: Мутирует.

ЛА: Мутирует, как-то выживает сам. Мы для него как уютный дом, оболочка. Проникает.

ЕК: Это для вас момент какого-то самонасыщения, переоценки ценностей?

ЛА: Понимаете, это параллельный мир. Мы забываем об этом, что это параллельный мир. И мы с некоторыми этими мирами представляли себе существ, которые нас захватывают. Много об этом снято кино. Зеленые человечки на планету прилетают. Они во всем нас умнее, здоровее, прозорливее. Они неподвластны вирусам. Они просто зеленые человечки. Роботы такие, да, которым зачем-то очень нужно именно планету Земля захватить, хотя есть куча пустых замечательных планет, и они совершенно приспособлены к невесомости, ко всему. Высшие существа. Но именно на планету Земля они… И мы их не боимся. Мы смотрим, нам прикольно смотреть все эти киношки и просто следить за событиями. Вот мы себе представляем такой захват планеты. Или какие-то страшные существа, или люди в черном. Другая планета охотится на эту и так далее. А все происходит не так. Все происходит из-за этих каких-то микробов вообще.

СФ: А вот из-за этих микробов у вас сейчас много концертов отменилось? Уже есть точное понимание, сколько…

ЛА: Все.

СФ: И эти концерты у вас застрахованы? Интересно понять, как индустрия работает в этом смысле. У вас есть коллектив, который вы должны содержать. Музыканты, которые с вами путешествуют.

ЛА: Никак. Как любой малый бизнес. Вот я — малый бизнес.

СФ: В этом смысле вам вчера понравилось обращение президента?

ЛА: Обращение президента я, к сожалению, еще не посмотрел. Но отголоски… Я сегодня, кстати, этим займусь, внимательно изучу, что президент сказал. Но там были отголоски. Например, я так понял, что на проценты с депозитных вкладов будет налог. Я не против.

ЕК: Вы не против?

ЛА: Я не против. Я считаю, что это правильно в данной ситуации. Все, опять-таки, зависит от того, насколько происходит то, что происходит. Если это происходит так, если президент сам и правительство, и весь народ, пострадавший от форс-мажорных обстоятельств, от этого самого коронавируса, я считаю, что у нас никакого бюджета не хватит. Надо помогать друг другу. Я — малый бизнес. У меня есть сбережения в банке. Чтобы не держать их просто в таком виде грузом, я положил на депозит. Я хочу, чтобы ко мне пришла какая-то прибыль с этого. Я вообще не очень верю в то, что я бизнесмен. Вернее, я верю, что я никакой не бизнесмен. Я ремесленник. Я работаю. Сыграл — получил. Сыграл — получил. Котлетку отнес в банк, он там лежит. Мне все умные люди говорят: «Что она там лежит?». Я говорю: «Я куплю себе когда-нибудь дом моей мечты». — «Ну, хорошо. Но сейчас то зачем лежит? Когда купишь дом, еще крылечко к нему подстроишь. Пусть деньги работают». — «Хорошо, пусть работают».

Вот я положил на депозитный счет. Как раз мне посоветовали. Оно работает теперь. Приносит какой-то…

ЕК: Это в России?

ЛА: В России, да. Приносит мне какой-то процент. Мне сказали: «В течение трех лет, если вы не будете трогать эти деньги, вам накопится еще $50 000». — «Отлично. Очень хорошо». $50 000 на дороге не валяются. Правильно? Правильно. Вот они накопятся. А теперь говорит президент: «Лажа, ребята. У нас рухнет сейчас к чертовой матери малый бизнес. У нас люди выйдут на улицу. Не на что будет жить». Сделал небольшой таксопарк человек. Uber его возит. Это единственное, на что вся его семья живет. Как ему дальше жить? У меня столько не хватит. Я столько не смогу раздать. Давайте у тех, у кого какие-то бабки есть… То есть ты же завтра не пропадешь, правильно? Вот я не пропаду. У меня отберут от этих пятидесяти тысяч двадцать. У меня же не отбирают все деньги. Я не пропаду. Я надеюсь, что это ради того, чтобы поддержать людей, которые завтра могут пропасть из-за этой ситуации, у которых отнять на два месяца работу — и им всё, шнабдец. У них больше нету возможности существования. Они распустят…

СФ: Рестораны закроются.

ЛА: Рестораны закроются. Что делать? Если есть какая-то… Потом, мы все взаимосвязаны. Ну, хорошо. А кто ко мне на концерты будет ходить, если у них не будет денег?

Агутин1
Фотография:
Иван Краснов / RTVI


ЕК: Не на что будет…

ЛА: Это же замкнутый круг.

СФ: А в этом смысле нет вопросов к государству, которое не предпринимает те же шаги, которые сейчас предпринимают в Соединенных Штатах, в Англии, во Франции, где, скажем, оплачивают ровно зарплату официантов, поваров в ресторанах…

ЕК: $2 трлн выделено в Соединенных Штатах.

СФ: И сейчас мы не слышим этих каких-то шагов от правительства. Вам кажется, что…

ЛА: Я не знаю. Если вы хотите со мной обсудить шаги правительства, насколько они правильные или неправильные, я не могу с вами обсуждать. Это не мое поле деятельности. Я очень надеюсь, что какие-то правильные шаги будут сделаны. Как бы мы не храбрились и не били себя в грудь, бряцали оружием, мы не такая богатая страна, это все понимают. И там, и здесь. И как бы мы не делали вид… Но делать вид приходится.

А то, что какие-то наши олигархи, крупные бизнесмены уже делают определенные шаги, видимо, по большой просьбе государства, как это бывает часто. Так у нас работает государственный капитализм в стране. Вот Прохоров сказал: «Выделяю миллиард». Отлично, спасибо. Ну чего? Выделил Миша миллиард. Всё. На этот миллиард что-то будет полезное сделано. Так поступят очень многие. Я думаю, что все.

ЕК: Ок. А давайте поговорим о том, как живется в условиях карантина. Вы упомянули, что вирус уравнял всех — богатых, бедных, слабых, сильных. Все на карантине. Как звезда эстрады Леонид Агутин проводит эти дни? Что вы делаете? Чем вы занимаетесь? Люди скупают гречку, туалетную бумагу.

СФ: Аппараты.

ЕК: Аппараты ИВЛ, кто может себе позволить. Чем вы заняты с утра до вечера?

ЛА: Я не вылезаю из треников. Очень рад, что вы меня сюда позвали. Потому что я надел пиджачок. Иногда очень хочется. Потому что в тренировочном костюме надоело просто ходить. Первые 2-3 дня хорошо, думаешь: «Класс! Не надо надевать концертное». А потом уже начинаешь киснуть. Так что что-то такое… Вроде как жизнь продолжается.

СФ: Но это только к нам — и сразу домой.

ЛА: Сразу домой. Сегодня будет прямой эфир. Я из квартиры буду давать концерт в тапочках. Один. Коллектив не приглашаю. Все сидят по домам со своими детьми и женами.

ЕК: А что это за идея? Как это будет осуществляться? Многие музыканты…

ЛА: Идея была такая. Я это только придумал…

СФ: Робби Уильямс спел. Сейчас Робби Уильямс поет постоянно.

ЛА: Да. Поет постоянно. Это придумали, я думаю, все музыканты одновременно. Робби Уильямса я увидел. В этот же день позвонил Миша Козырев. Если вы знаете…

ЕК: Знаем, конечно.

ЛА: Да. Телекомпания «Дождь». Он говорит: «Давай, у нас концерт. В смысле, ты из квартиры». Я говорю: «Миш, только сегодня весь день об этом думаю. Давай и у вас, и у меня в инстаграме». — «Давай». В общем, сегодня будет на две аудитории. Может, еще подключим мой ютьюб-канал.

ЕК: Это с точки зрения зарабатывания денег скорее такая благотворительность, да? Вы же с этого, скорее всего, ничего…

ЛА: С этого ничего, да.

ЕК: Но это поддержание себя в тонусе и интереса аудитории. Вот все-таки в остальном что вы делаете? Пока вы в трениках дома. Вы размышляете, вы занимаетесь самообучением. Сейчас же очень многие задаются вопросом: «А что делать то?». Потому что у огромного числа людей освободилось очень большое количество времени. И, во-первых, они вынуждены взаимодействовать со своими детьми. Я прекрасно понимаю, что это нелегко. А, во-вторых, что-то делать для своего интеллекта, для саморазвития. Это сложно — тупить и смотреть сериалы круглые сутки. Что вы делаете?

ЛА: Когда я задумал этот концерт, я пару дней, в общем-то, потратил… Не то что прям сутками, но какое-то время потратил на то, чтоб придумать, как его сыграть. То есть я один.

ЕК: С гитарой?

ЛА: Не то чтобы я один, а гитара и клавиши — вот два инструмента. Я один. А нет никого… Поп-музыка — довольно скучное занятие. Если я просто сыграю все аккорды и спою все слова… Мне, по крайней мере, скучновато. Реакции нет. Аплодисментов я не слышу. То есть я не понимаю…

СФ: А будут лайки. Вы будете видеть, как сыплются лайки. Вы увидите в инстаграме.

ЛА: Да, хорошая песня, называется «Сыплются лайки». «Листья закружат и улетят со временем, тут сыплются лайки». Миша Козырев говорит: «Если разойдешься, можно дольше поиграть». Я говорю: «Миш, куда я разойдусь? Аплодисментов я не слышу. Как я разойдусь?».

СФ: Вы будете видеть, что увеличивается аудитория, вы будете видеть, что сердечки…

ЛА: Следить за экраном в этот момент… В общем, посмотрим. Я думал, как мне это делать. Мне пришлось как-то придумать… Может быть, какие-то песни объединить в попурри. Может быть, поменять движение у песни, гармонику поменять. Посидеть. Мне было даже очень интересно этим заниматься.

То есть для меня это даже какие-то упражнения получились. Новая гармонизация произведений.

ЕК: У меня дополнительный вопрос, все-таки уточняющий, по поводу ваших рассуждений о коронавирусе. Можно ли считать ваши настроения скорее апокалиптическими? Вам кажется, что мы (планета, человечество) приблизились к некой черте? Или я неправильно поняла вас? Потому что вы говорите: «Вот это момент, то, что мы видели в кино, а теперь это происходит с нами сегодня. Вирус на нас надвигается». Это какая-то историческая точка?

ЛА: Мы много раз приближались к черте. Но эта ситуация интересна тем, что это, в общем-то, небольшая шалость этого вируса в довольно мелких масштабах, в отличие от какой-нибудь испанки, чумы, оспы и так далее, поразивший пока довольно небольшое количество людей, но это заставило мир просто перевернуться с ног на голову, просто заключить себя в тюрьму, практически погубить многое, что создавалось огромным трудом, тяжело, по кирпичику, по соломинке складывались эти маленькие домики, выстраивались. И просто снесено 1-3 месяцами этой самоизоляции человечества. И вирус пока еще таких размахов (тьфу-тьфу-тьфу) не достиг, а уже случилось такое. Это что-то, не касающееся одного только этого вируса. Это какие-то предпосылки, возникшие внутри человечества. Что-то наросло. Какой-то нарыв ужасный. Для него нужен был какой-то повод. Потому что люди так легко отказались от очень многих вещей, от которых еще вчера, не дай им этот повод, в жизни бы не отказались, да? Начиная с государственной политики буквально всех цивилизованных стран. Вообще всех. Любых. Заканчивая бизнесом. Люди просто добровольно теряют миллиарды на ровном месте без какой-либо надежды их потом восстановить. И это получилось вот так вот. Вдруг заболело 2000 человек, и мир сошел с ума.

ЕК: Но когда этот нарыв лопнет, чем это обернется для человечества? Вы скорее фаталист или вы скорее «мы переосмыслим, мы переродимся»?

Агутин2
Фотография:
Иван Краснов / RTVI



ЛА: Весна всегда приходит.

ЕК: Я видела ваш пост в фейсбуке, где «весна приходит».

ЛА: Весна будет. Вспомните это ощущение, когда ты в душном помещении из-за работающих батарей… Окна закрыты, заклеены, с зимы остались. Весна пришла, но вы еще об этом не знаете. Еще только снежок грязненький на подоконнике с той стороны. Солнце уже бьет в комнату. Заклеены окна. И душно. Прямо дышать нечем, кислорода нет. Потому что уже пора открыть окна давно, но мы еще этого не сделали. Заработались, что-то такое. И вот вы по привычке надеваете шарф, стеганую теплую куртку, под нее кофту, все такое, выходите на улицу — и вдруг вот это ощущение… Где-то пропела птичка от того же счастья, что возникло у вас в душе в этот момент. Она как-то по-своему отреагировала. Лужицы, причем такие подсыхающие. Грязь ужасная. Еще не убрано. Вот эта ранневесенняя грязька. Но зато она такая сладкая, эта грязька, потому что она пахнет жизнью. Вот это мертвое, еще с прошлого года оставшееся на этой земле, оно пахнет новой жизнью. Вот в этой… пробьется росток новой жизни. Это обязательно случится. Мы этого дождемся. Причем довольно скоро. Но за время всей этой беды, из которой мы обязательно выберемся, мы очень многое про себя в очередной раз поймем. Каждое поколение обязано про себя это все понимать. И про мир, в котором они сейчас живут.

ЕК: О музыке. Как бы вы описали музыку, которую вы сейчас играете, которая вас захватывает?

ЛА: Спасибо вам за это слово — «играете». Вообще очень красиво звучит — «играть музыку». Это слово больше свойственно музыкантам джазовым, вообще инструменталистам. Это люди играют музыку всегда, и это является их профессией. Мы вроде как тоже играем, еще поем, но больше делаем. Для поп-музыки важно, какую музыку вы сейчас делаете или пытаетесь выпустить, и пытаетесь сделать так, чтобы это кому-то понравилось и кто-нибудь это запомнил и подпевал. Вот мы сейчас делаем музыку… Скажем, я за последний год сделал латиноамериканскую пластинку. La Vida Cosmopolita — это пластинка, в которой все поется на испанском, две песни на английском. Замечательная команда, такая прямо правильная команда музыкантов собралась. Все тамошние, все испаноговорящие, все награжденные «Грэмми» за те или иные проекты. Серьезная команда, с которой была эта пластинка сделана. Это мой первый в жизни опыт. И мне почему-то показалось вдруг, что наконец я должен это сделать.

Да и мои знакомые, друзья в Латинской Америке и в Майами настаивали, что я просто обязан, являясь практически амбассадором этой музыки в России, просто обязан спеть на испанском наконец-то и сделать что-то на языке носителей.

ЕК: У вас неплохо получается. Я слушала.

ЛА: Да, ничего получается.

СФ: Простите, что перебиваю. Я хотел спросить. У вас в этом смысле нет внутреннего конфликта? Потому что мы знаем двух музыкантов Леонидов Агутиных. Мы знаем музыканта, которого хорошо знают на Западе, который в джазовых топ-чартах, который играет музыку. И музыкант, который известен здесь как поп-музыкант. И мне всегда интересен ваш собственный внутренний конфликт. Как вы с этим справляетесь? Или его нет совсем? Есть ли этот конфликт? Тревожит ли вас то, что вас знают там как джазового музыканта, а здесь не совсем как джазового музыканта.

ЛА: Меня совершенно не беспокоит. Я в принципе всеядный. Мне нравится хорошая музыка. Джазовая музыка технически более сложная. Дело даже не в том, что более сложная. Поп-музыка — это продукция, которая делается из разных музыкальных стилей. Скажем, ты можешь быть поп-музыкантом такого диджеевского плана, то есть просто фабрикующим что-то очень модное и делающим из этого хиты. А можешь быть поп-музыкантом такого плана, как я и многие мои друзья и товарищи, которые делают песни, используя разные музыкальные лады, известные нам: кантри, джазовая музыка, бразильская джазовая музыка, испанская этническая и так далее. Той же латиноамериканской музыки столько разновидностей. Сколько стран, столько разновидностей.

Поэтому все это очень интересно. Собирать это в одну песню, используя разные… Очень интересно и очень сложно. Когда я слышу хорошую песню, я никогда не говорю о том, что это, например, «недостаточно сложно, это недостойно меня как музыканта, я не буду ее слушать, это противно». Самые простые песни тоже разделяются на песни интересные, сделанные со вкусом, и такой удар ниже пояса, просто какая-то тупость, которая тоже находит своего зрителя, даже в большинстве своем находит своего зрителя, но мне она может быть неинтересна.

Так же как джазовая музыка порой мне кажется какой-то математикой. Просто вычисленная какая-то… Вот есть у человека большой талант быстро перебирать пальцами. Такой талант логического осмысления всяких данных, которым он научился, очень быстрому сочетанию звуков. И вроде как это джаз. А джаз — это по-любому круто. Для меня джаз — это не по-любому круто. Мне круто, когда это очень интересно, когда это мелодично, технически здорово, но при этом красиво. Когда музыка красива, она мне интересна. И поэтому можно всегда различить и услышать, что это талантливо или неталантливо сделано в любом случае. Поэтому я вообще потребляю любой музон, лишь бы это было здорово.

СФ: Но в этом смысле есть у вас ощущение, что условно с джазом, который вы могли бы исполнять с Козловым, если бы была такая возможность, сейчас сложнее пробиться на Первый канал и на второй канал, и там есть маленькая сцена — телеканал «Культура», где можно еще это себе представить.

ЛА: Не сложнее пробиться. Невозможно попасть.

СФ: Я попытался быть корректным.

ЛА: Джаз — это в принципе не массовое искусство. Оно было массовым искусством, когда джаз был мейнстримом. Даже мейнстримом в поп-музыке когда-то была джазовая музыка. Это было в 1930-х годах в Америке, например. Джаз — это был ренессанс, это была жизнь в принципе.

СФ: В этом смысле вам не хочется больше времени проводить в Штатах, на Западе?

ЛА: Сейчас объясню. А сейчас джаз — это определенный стиль, который остался в своем определенном… Он занимает свою определенную нишу. Это, конечно, как тяжелый рок когда-то был… Все поп-хиты… Что такое поп? Это «популярная», да? То есть самые главные поп-хиты на Земле были хард-роковыми.

ЕК: Metallica.

ЛА: Да. А сейчас этого нет. Они остались как чистый жанр, занимают свою определенную ячейку. У нее есть свои любители, яростные поклонники. Они остались. Их довольно много. Но они уже не являются основным музыкальным направлением на Земле, мейнстримом поп-музыки. То же самое джаз. Вот определенная публика ходит в тот же Blue Note и смотрит, с удовольствием продолжает слушать. Я продолжаю слушать. Музыка, которую будет транслировать крупный канал… Представьте себе, происходит «Грэмми». И «Грэмми» получает Билли Айлиш. Она получила все «Грэмми» вообще. Других музыкантов не существует на Земле. Она получила «Грэмми». И вдруг: «А теперь „Грэмми” за лучшее владение щеточками получает такой-то, такой-то». И эта группа вдруг выходит и выступает. И начинаются какие-то очень сложные замены такие гармонические. И человек на саксофоне очень долго очень сложную музыку играет. И что в это время происходит в зале «Грэмми»с человеком, которому и так приходится сидеть там по 8 часов.

ЕК: То есть это тот самый телевизионный формат, который не допускает некоторых форматов.

СФ: Может быть, это некорректное сравнение. Я не знаю. Мне просто интересно. В этом смысле это не похоже на то, что режиссер снимает артхаусное кино и режиссер снимает фильм… Не хочется никого обидеть… Я не знаю. Фильм… Какой-нибудь плохой фильм подскажи мне, пожалуйста.

ЛА: Долго выбирал, кого обидеть, но так и не выбрал.

ЕК: Я не буду участвовать в этом.

СФ: И в этом смысле получается, что перед вами стоит выбор. Вы можете заниматься артхаусом где-то там в свободное для себя время и посвящать этому много времени, но при этом вам приходится здесь заниматься…

ЛА: Вот за этим и существует хорошее кино, сделанное настоящими мастерами. И это хорошее кино может быть боевиком, детективом, любовной мелодрамой, но хорошей. Понимаете? Я сейчас про это вам говорю. Вы берете какие-то крайности. Существует же центр. Поэтому существует интеллектуальная поп-музыка, понимаете? Что вы думаете, когда Стинг ушел из Police, что он начал делать? Поп-музыку. Так работают авторы-исполнители. Он эту песню сочинил… Даже не поп-музыку. Песенный жанр вообще — что это такое? Есть куплет, припев, бридж. Повтор двух припевов в конце. Это поп-музыка. Какие средства выразительности там использованы? Тяжелая рок-гитара, крупные барабаны, ближе к романсу или это диско, или что-то, но это все песенные жанры. Это песни, понимаете? Это несложная форма, когда мы играем какие-то соло, соло, соло, соло, одна тема в конце, опять соло, соло, соло. Все же не понимают, в каком месте находится музыкант, который играет соло, и понимают только эти четыре человека, где у них первая доля. «Ух, пришли наиграли». Все думают: «Ну все — дослушали». Это очень сложно.

А есть песенный жанр, когда люди понимают: куплет, припев, проигрыш. Понимаете? И в этом песенном жанре эти песни могут делиться на тупые, умные, музыкальные, антимузыкальные, спетые хорошими певцами, которые профпригодные. Я не говорю, кто громче поет, кто тише, а просто профпригодные люди. Спетые непрофпригодными людьми, понимаете?

Вот в свое время у нас в начале 1990-х вы могли пойти на концерт группы «Ласковый май», а могли пойти на концерт к Володе Преснякову. И там, и там вы могли пойти на стадион. И там, и там было очень много людей. Был битком зал. Но художественная ценность тех и других концертов были очень сильно разные. Хотя и те, и другие работали в жанре поп-музыки.

Агутин3
Фотография:
Иван Краснов / RTVI



ЕК: Скажите, пожалуйста, Леонид, а когда наступил момент (ведь наверняка вы его помните) некий переходный, когда вы поняли, что пора взрослеть, отрезать волосы, как вы выражаетесь в одном из интервью, и делать поп-музыку, но несколько иную, быть другим Агутиным. Я слышала, как вы описываете некоторых своих коллег, которые до сих пор, спустя многие годы, чувствуют себя или хотят выглядеть двадцатилетними. И это выглядит смешно. По-моему, Ленни Кравица вы приводили в пример. Может быть, я ошибаюсь. А у вас когда наступил переходный этап?

ЛА: Ошибаетесь, да. Ленни Кравиц — еще ни разу не видел, чтобы он выглядел смешно. Это разговор был с Антоном Беляевым. Хорошо, что вы смотрели эту передачу.

ЕК: Да, я смотрела.

ЛА: Хорошая получилась передача.

ЕК: Да.

ЛА: Антон Беляев — замечательный музыкант. Мы с ним здорово поиграли.

ЕК: Надо было мне записать имя этого музыканта.

ЛА: Да, группа Therr Maitz. Это такая у нас в России гордость, я считаю, музыкального мира. Не совсем это имелось в виду. Просто Антон меня спросил, не глупо ли в определенном возрасте продолжать быть молодым, пытаться… Я говорю, что неглупо, потому что если это клево смотрится и если это хорошо получается, и ты находишь в этом большое удовольствие, то это клево, неглупо. А вот если тебе это больше не нравится, но ты пытаешься все равно изо всех сил это делать, тебя достали эти волосы уже, ты в это уже не веришь, ты уже не помнишь вообще, зачем ты их отрастил, но не состригаешь. Потому что ты считаешь, что это твой имидж, из него ты не выйдешь. Тебе стыдно без них показаться на людях. Тебе кажется, что ты их отрежешь — что-то очень важное отрежется.

Я помню, когда волосы отрезал, это было на море. Двое моих друзей, которые носили короткие волосы всю свою жизнь, мы вместе заходим в океан. И вдруг океан так стал эти короткие волосики перебирать. И стало так безумно приятно то, что коротко стриженные всю жизнь люди просто об этом не знают, потому что привыкли. Такая свобода, такое счастье возникло. Я выныриваю из воды и говорю: «И вы мне об этом не рассказывали?».

ЕК: А почему вы так решили сделать все-таки? Когда это осознание наступило? «Все, пора отрезать к чертям».

ЛА: Меня это мучило несколько лет. А жена еще смеялась, говорит: «Ты стал похож на армянскую бабушку с седыми волосами». Волосы перестали быть того качества. Потом, седеющие длинные волосы — я не понимал, в чем прикол. И, потом, репа стала разрастаться. И когда ты был похож на Иисуса Христа, так, как его изображают на иконах. Такие впалые щеки, эти волосы. В этом был рок-н-ролл.

ЕК: В глазах некая драма.

ЛА: В хорошем смысле этого слова. А когда волосы стали на тебе висеть вот так вот, огибая твои щеки, это стало просто смешно. Ты перестал иметь… И что я думал, как бы это сделать, как это продать. Думаю: «Как продать свою девственность?». Как продать отрезание своих волос поинтереснее? Все-таки для меня это шаг. Агутин 20 лет был волосатый, все привыкли. Что сделать с этим?

И тут возникла идея. Песня «Как не думать о тебе?». Клип с Анжеликой Варум. Клип, собственно, о ссоре и о том, что бы сделать такое, чтобы с ней помириться. А так как она уже несколько лет намекала мне на то, что пора бы уже это сделать, «будь ты уже в конце концов мужиком — что ты ходишь с этими…». В общем, я придумал, чтобы отрезать эти волосы в кадре, ничего не говорить моей жене. Она вышла такая на берег моря. «Сейчас жди, будет сюрприз». Она стоит такая красивая в платье. И такой я появляюсь, и она видит меня коротко стриженного. Как-то мне хотелось сделать из этого шоу.

ЕК: Как она отреагировала? Понравилось?

ЛА: Да. Она была счастлива в этом смысле, потому что «наконец-то». Что еще на эту тему сказать? Всё.

ЕК: И вы повзрослели в тот момент?

ЛА: В этом я до сих пор не уверен, повзрослел я до сих пор или нет. Я не знаю. Мне кажется, вообще музыканты не взрослеют.

ЕК: И прекрасно.

СФ: Я все-таки хотел бы вернуться, если можно, к поп-музыке, которую вы вынуждены или не вынуждены играть здесь. У нас есть последняя минута. Вы просто сказали, что есть какие-то песни, которые уже надоели, которые уже не хочется петь, но их приходится исполнять. Это необходимо для того, чтобы быть здесь в телике, или это то, о чем вы говорили…

ЛА: Я не пою песен, которые мне не хочется петь. Вообще. И мне не стыдно ни за что, что я сделал. У меня есть огромное количество записей на магнитофоне, которые я так и не спел. Это неинтересные песни. Я за всю свою жизнь спел только интересные. И я горжусь каждой до единой песней. Мне не стыдно ни за один музыкальный шаг, который я сделал. Я себе никогда не позволял делать г*но якобы во имя чего-то. Ничего не может меня заставить это сделать.

Другое дело, что какие-то песни являются веселыми, какие-то — грустными. Какие-то — забойными. Какие-то сделаны исключительно для того, чтоб народ двигался. Но все они не лишены смысла. И всеми ими с музыкальной точки зрения (да и литературной) я горжусь. А завтра выходит пластинка моя.

ЕК: La Vida Cosmopolita, это мы поняли.

ЛА: И я очень благодарен Русскому радио Америки, потому что они очень поддержали песню «Quedate», которую мы спели с Диего Торресом. Я так понимаю, что…

ЕК: Я ее слышала.

ЛА: Очень хорошо отреагировала русскоязычная публика в Америке на эту песню. Я очень-очень сильно благодарен, потому что для меня это очень важно. Дело новое. И я сильно волнуюсь.

ЕК: Кстати, об Америке. Вы много времени проводите там. Вы живете отчасти в Майами. Где вы видите через много-много лет свою пенсию? Уж извините меня за этот вопрос. Вы скорее будете встречать ее в Соединенных Штатах и проводить, или все-таки в России, по ощущениям? Где комфортнее?

ЛА: Проблема в том, что я вообще плохо вижу свою пенсию.

ЕК: Я понимаю. Но будущее. Ок, «пенсия» — наверное, не совсем правильное слово. Какое-то отдаленное будущее. Через 20 лет где вы себя видите?

ЛА: Я не знаю. Когда у меня сильно отрастает большая щетина, прямо как борода, бывает такое, я в это время нахожусь в Майами и я чувствую, что я Хэмингуэй. Я ее в результате сбриваю, потому что говорю: «Пить я больше не могу». Когда ты с большой бородой, тебе хочется сидеть на берегу моря, пить, курить, философствовать, смотреть как эта жизнь накатывает-откатывает, накатывает-откатывает.

Агутин4
Фотография:
Иван Краснов / RTVI



СФ: А мы сейчас оказались в ситуации, когда коронавирус заставляет делать выбор, оставаться дома или нет. Если представить себе ситуацию, в которой пришлось бы сейчас выбрать, остаться в США или остаться здесь… У вас там дочь, у вас там жизнь.

ЛА: У нас там дочь. Она сидит там взаперти. Мне бы очень хотелось быть с ней. Но я, к сожалению, не могу. Мы не можем вылететь. В общем, честно говоря, когда объявляют почти военное положение, я бы лучше был бы здесь.

ЕК: Да?

ЛА: Потому что все-таки Америка при всем при том, что я даже не представляю, как мне сейчас сказать «ты больше туда не полетишь»… Не знаю, я буду рыдать. Но мне уже трудно жить без этого мира.

Но разделить с американцами комендантский час я не хочу. Мне здесь все-таки привычнее переживать эти моменты.

ЕК: Дом здесь.

СФ: Тяжелые моменты.

ЛА: Тяжелые моменты. Привычнее. Я лучше понимаю, как себя вести, как правильно. В Штатах я бы, наверное, сейчас растерялся. Сидя в четырех стенах, я бы растерялся. Мне было бы страшновато. И, потом, американский подножный корм меня не устраивает. Если мне в Америке скажут, что «русский магазин закрылся, потому что это не магазин первой необходимости, так что питайтесь бутербродами из заправочной»,— это будет страшно. Так что я все-таки лучше здесь на наших продуктах, какие останутся, протяну.

ЕК: Давайте немного поговорим о политике. Очень многие музыканты говорят: «Я не люблю об этом рассуждать. Мне неинтересно. Я вообще в другой реальности». Одновременно с этим приходит новость, например, о том, что ваш коллега по цеху Шнур пошел в политику в одну из партий. Если бы вас позвали, например, вы бы согласились?

ЛА: Нет.

СФ: А вам предлагали когда-либо?

ЛА: Мне предлагали. У меня был разговор. Мне просто неудобно его рассказывать. Был пьяный разговор с парой людей, которые близки…

ЕК: К администрации президента?

ЛА: Но это было давно. Лет 10 назад. Еще никаких таких страшных событий не происходило, разделяющих наши народы и так далее. Было давно. И я как шутку воспринял этот разговор, просто забыл. Потому что это смешно. Я помню, как Алла Борисовна была на студии у нас… Записывала песню. Опять-таки, давно. 15 лет, наверное, назад. И в это время кто-то написал в газете, что Алла баллотируется куда-то и хочет…

ЕК: Что-то такое было, да.

ЛА: Было, да. Как она кричала на этой студии в телефон кому-то! «Она что, дура? Она хочет, чтоб меня убили? Ей надоело, что я хожу по земле? Что это за провокация? Что она пишет?». Про какую-то журналистку.

ЕК: А вот у вас есть песня с Шнуром как раз — «Какая-то фигня». И там такая строчка: «Раньше мы были такими, как надо. Не терпели фальши и были чисто либеральных взглядов». Насколько это автобиографично вообще? И если да, то что пришло на смену?

ЛА: А в следующей строчке там поется: «Теперь опять это все по новой. Ведь от себя никуда не деться и ни во что другое не переодеться». Вы не до конца слушаете. Понимаете…

ЕК: Мне хотелось, чтоб вы это сказали.

ЛА: Мы же в юности все…

ЕК: Вы либерал?

ЛА: Естественно. Молодые мы все… Как хорошо было у Адама Сэндлера, комика… Он говорит: «Совсем юный ты разговариваешь по телефону. — „А она чего?” — „А ты чего?” — „А ты ей что?” — „А она чего?” — „И как теперь она?” — „А ты что ей сказал? Вот если бы она такое сказала, я бы, наверное, не пережил бы. Всю жизнь я буду о ней думать”. В 30 лет думаешь: „Что же это такое творится в стране? В конце концов, есть же какие-то вещи. В конце концов, нам когда-нибудь воспитывать детей. Как я посмотрю им в глаза? Если я буду за этого урода голосовать… В конце концов, политики могут подумать о простом народе?”. А в 40 лет ты думаешь: „А что там у нас в холодильничке такого вкусного?”».

Это было в кино. У него просто 40 лет была планка. Ему самому было 40, видно. И это был потолок у него взрослой жизни пока на то время. Понимаете, музыканты не хотят говорить о политике не потому, что боятся. Музыканты не хотят говорить о политике, потому что музыкантов слушают, что они говорят. А музыканты в первую очередь поют. А поют музыканты для разных людей. А люди все разных политических взглядов. И они приходят на концерт и те, и другие к одному и тому же музыканту. Музыканту не хочется обижать. Потому что, например, мой отец всю жизнь был коммунистом. Потом через какое-то время, когда я дождался, что рухнула к чертовой матери коммунистическая власть, потому что я был музыкантом, я был свободных взглядов, я хотел, чтобы упал железный занавес, я хотел быть человеком мира, я хотел, чтобы мне позволили играть и петь то, что я хочу. Я никогда не забуду этих людей. Я должен был поехать на конкурс пианистов в Германию. И когда я пришел в райком, выучил всех членов Политбюро. И надел ботинки «Прощай, молодость», чтоб быть скромнее. И пришел вдруг какой-то заикающийся секретарь, сказал: «Подождите. Я его видел на школьном собрании. Он говорил там такое!». И меня не пустили.

И я был так искренне возмущен. Говорю: «Я же их всех выучил. Дайте я вам хотя бы их всех расскажу, как зовут. Зачем я их три дня учил? Зачем вы меня не пустите? Я же должен их кому-то рассказать. Я же артист. Я привык… Я выучил — я должен рассказать».

Агутин5
Фотография:
Иван Краснов / RTVI



ЕК: Выступить.

ЛА: Выступить, да. Мне даже не дали рассказать. Я забыл все их имена, как только вышел из кабинета. Вот это я все ненавидел, я хотел, чтобы это прекратилось. И это прекратилось. Но отец-то, мой отец… Отец, кстати, певец, музыкант. И прожил жизнь свободного человека в том смысле, что он никогда не думал о нуждах Коммунистической партии. Просто он обязан был иметь партбилет. Иначе он в жизни бы не стал ни администратором концерта, ни смог бы ни проводить концерты, ни петь, ни выступать, ни за границей петь на конкурсе «Братиславская лира» и так далее. Ему нужен был этот документ. И что, я должен начать его презирать? Мы все по-разному мыслим. Кому-то нужна стабильность. Кто-то верует в это, кто-то в это. Я не делю людей на плохих или хороших в этом смысле. И главное — не хочу начинать доказывать: «Люди, посмотрите, вы идиоты. Вы не понимаете простых вещей. Из вас делают стадо баранов. На самом деле жизнь вот так вот устроена». И так далее. Это раз.

И второе — я прекрасно понимаю, что большинство тех людей, которые кричат больше всех, но против власти, если их допустить к власти, они начнут делать такие же глупости, а то еще и хуже.

СФ: А вот я хотел спросить. Кто вам ближе? Когда вас попросили назвать трех любимых музыкантов, вы назвали Ростроповича, Козлова и Башмета. Ростропович и Башмет очень по-разному относились к власти, очень по-разному с ней взаимодействовали.

ЛА: Про это я и говорю. Я очень дружу с очень многими людьми, которые совершенно по-разному относятся к власти. Я хотел сейчас сказать, что дружу с Андреем Макаревичем. Но дружбой, наверное, это не назовешь. Мы не те люди, которые ходят каждый день друг к другу в гости и перезваниваются ежедневно. Естественно, мы разного возраста. Он скорее для меня кумир с юных лет. Но я слушаю то, что он говорит. Я на него подписан с удовольствием. Я читаю — мне импонирует его интеллект и очень многие вещи, чисто человеческие, с которыми я абсолютно согласен. Потому что когда Андрей говорит об обычной человеческой глупости, о том, что люди смешны в таких-то, таких-то своих проявлениях, как властные структуры, так и нет, я с этим тоже согласен. Я не идиот. Я все вижу. Могу сказать, что это глупый ход, это ничего, тут они молодцы, и так далее. Просто я по-другому устроен. Мне ужасно неудобно перед людьми, которые каждый день работают, которые не продают нефть, а добывают ее, люди, которые копают лопатой, те, кто учат детей, и так далее.

Мне неудобно. Их жизнь довольно простая и довольно примитивная, не насыщенная какими-то такими большими событиями и яркими красками, как, например, у меня. И эти люди выживают. И мне стыдно кричать, что они чего-то не понимают, что я превращаюсь в быдло и так далее, и так далее. Я не хочу в этом принимать такого активного участия, потому что люди по-разному настроены. Я просто музыкант в первую очередь. Остальное — это моя философия, мои рассуждения в тапочках на кухне с женой. Но с людьми я об этом разговаривать не буду. Я не гуру, не проповедник, не политический деятель. И сейчас еще скажу одну вещь. Я музыкант в первую очередь. Я несу им песню. И мне пофиг, кто из них как думает о политике, когда они слушают мои песни. Если у них есть частичка, фермент души, в душе вырабатывается, который способен понимать, что я им сказал, и они готовы заплакать или засмеяться вместе со мной, они для меня хорошие люди. Всё.

ЕК: Есть позиция иная. Она заключается в том, что люди популярные все-таки некую на себя взваливают ношу. Для кого-то она более легкая, для кого-то она менее легкая, для кого-то это крест. И, конечно, их позиция так или иначе транслируется на многомиллионную аудиторию. Они несут ответственность. В данном случае я все равно не могу не задать вам этот вопрос, потому что это, помимо коронавируса, главная тема в России — тема переписывания Конституции, поправок и Владимира Путина, который может оставаться у власти до 2036 года. Не факт, что так будет. Но многие из нас делают вывод, что именно такой план существует.

Если нынешний глава российского государства будет у власти еще много-много лет, это для вас проблема, или вы к себе это не относите вообще?

ЛА: Прежде чем ответить на этот вопрос, я вам скажу такую вещь. Я был у Юры Дудя на интервью.

ЕК: Я смотрела ваше интервью.

ЛА: Вы смотрели.

ЕК: Да.

ЛА: Юра задавал мне разные вопросы. В основном его работа, его карьера, очень стремительно вылетевшая наверх, заключается в том, что он задает неудобные вопросы. Сам, будучи человеком умным и талантливым, он здорово умеет обороняться от людей, которые возмущены тем, что он задает неудобные вопросы. Он задавал разные вопросы, о политике в том числе. Прошло и прошло. А через некоторое время (может быть, через год) я увидел у Миши Козырева в его программе на «Дожде» Юру Дудя, у которого он брал интервью. И Миша у него спрашивает: «Как ты относишься к людям с разными политическими взглядами?». На что Юра сказал, я хорошо помню это, что «я презираю тех, которые и нашим, и вашим; я люблю, чтобы у человека была позиция четкая — ты либо за, либо против», — сказал Юра. Пахнуло юностью, детством таким из телевизора, таким детским молоком, которое не обсохло на губах. Прямо запах такой пошел из телевизора.

Можно об этом много говорить. Но скажу главное. Как бы Юра ни был искренен в том, что он хочет рассказать нам, обывателям, с экрана, и как бы он искренен ни был в своей политической позиции, как бы он ни хотел, чтобы было как можно лучше, но, ребята, не надо забывать, что его политическая позиция монетизируется, а моя нет. Все, что говорит Юра о политике, приносит ему хорошие деньги. Юра привлекает людей на свою сторону, подписчиков. У него, если почитать комментарии на его канале, все одним махом — «эть… Путина» Они абсолютно все в одном хорошем таком… под одним флагом стоят. И этих людей все больше и больше. Понятно, почему. И все эти люди — они его. Что бы мы ни говорили, когда человеку что-то приносит деньги, можно об этом, конечно, спорить, не спорить, но как бы искренен он ни был.

Теперь посмотрим на меня. Что монетизирую я? Романтика, любовь, красиво сыгранные ноты. Вне зависимости от ваших политических взглядов, вы приходите на концерты и слушаете мои песни. Это монетизирую я. Больше ничего.

Что делают служители рок-культа? Одно и то же, с тех пор как они появились. Рок-н-ролл у нас — в основном это позиция. В основном. Вот этой позиции долго не было. В принципе все были всем довольны. И вдруг появляется что? Появляются какие-то неполадки. Рок-н-ролльщиков даже стали начинать гнобить их фанаты: «Что-то вы согласны с властью? Вам не кажется это стыдным?». И вдруг наконец-то власть начала делать большое количество очень сомнительных шагов. И тут рок-н-ролл приобретает, слава богу, снова своего коня, на которого можно сесть — «мы недовольны властью». Слава богу, что это есть, потому что рок-н-ролл обязан быть недовольным, рок-н-ролл должен возмущаться. Просто должен. Иначе что это нахрен за рок-н-ролл? Тем более — наш. Потому что тот рок-н-ролл, который остался в чистом стиле в Америке — это музыканты, которые играют технически очень сложную музыку, которой нужно с малолетства учиться и желательно родиться в Америке. Иначе ты никогда не научишься делать это так, как это нужно делать.

Что такое наш рок-н-ролл? Это больше песня. Это БГ. Это песня о том, что не в порядке, ребята. А не в порядке — вот это. «Я, умный гуру, это понимаю. Если вы до сих пор это не понимаете, я, умный гуру, вам об этом расскажу». И все слушают. Поэтому, ребята, очень важно, кто на чем зарабатывает. Очень важно.

СФ: И в этом смысле к вам может быть претензия… Вам могут сказать, что это такая косвенная монетизация, потому что те мероприятия, куда приглашают вас, и те телеканалы, куда приглашают вас, и, скажем, того же Макаревича, о котором мы сегодня говорили, его туда уже не пригласят исключительно из-за его позиции. И это просто другой способ монетизации.

ЛА: Почему?

СФ: Мы видим, что его не могут сейчас пригласить на Первый канал, на второй канал и так далее, и тому подобное. Это невозможно исключительно из-за того, что Макаревич говорит.

ЛА: Вы думаете, не пригласят? А я думаю — пригласят.

СФ: Мы можем проверить, когда он последний раз выступал на федеральных каналах.

ЕК: Они снимали большой документальный фильм, по-моему.

Агутин6
Фотография:
Иван Краснов / RTVI



ЛА: Дело не в том, когда Андрей Вадимович выступал. Вы сильно заблуждаетесь на эту тему. Дело в том, когда Андрей Вадимович хотел выступать на Первом канале. Я Андрея Вадимовича приглашал в свой концерт, который показывали на Первом канале. Песня, которую я посвятил ему и которую мы с ним вместе пели на моем юбилее в 45 лет, — «Время последних романтиков». И с этой же песней я пригласил его на Первый канал. Андрей Вадимович сам не пошел. И дело совершенно не в том, что его не пригласили. И, поверьте мне, никто бы мне слова не сказал, если бы Андрей Вадимович пришел бы в мой концерт и спел.

Более того, его приглашают и с удовольствием хотят там видеть. Он не делает этого сам. Не делает этого из принципа, потому что не хочет приходить на центральный федеральный канал, потому что он с ними не согласен.

ЕК: Леонид, вы все-таки не ответили на вопрос про 2036 год. Вы сказали, что вы ответите. Позиция-то есть какая-то? Или вам пофигу?

ЛА: Если президент останется у власти… Я скажу так. Будем, конечно, выкручиваться.

СФ: А зачем?

ЛА: Принимать, принимать… я так думаю. Но это момент очень неловкий. Всех, кого я знаю, людей с умеренной позицией, людей, которые против того, чтобы призывать людей к оружию или мутить воду и так далее. Людей, которые не сильно рассчитывают на нашу оппозицию, не видят там особо, знаете, людей, на которых можно положиться. Людей, которые знают историю и помнят, что революция ближайшей паре поколений, которые ее сделали, ничего хорошего не принесла. Сколько маразма приходит сразу в нашу жизнь и так далее. Мы все это помним хорошо, знаем — читали. Вот всем этим людям, моим знакомым — в том числе мне — очень неловко. Чувство неловкости.

Потому что, знаете, есть такой анекдот, когда муж (уже довольно в возрасте) узнал, что жена ему изменяет, скорее всего. И он решил подглядеть, убедиться в этом. Бинокль взял, выследил, где живет этот мужчина. Занавеска была приоткрыта. Он стал смотреть в бинокль. И жена его стала раздеваться. Он так: «Как неудобно!». Ему было неудобно, что жена все-таки в годах. И, в общем, она раздевается. Это немножко… Ему-то ладно. Он-то к ней привык, и всё. Он ее любит. А перед этим человеком как неудобно.

И такое чувство неловкости. Потому что это опять… Ну, так не делают в мире. Это уже прям явно. Потому что тут понятно все было более-менее. И мы на самом деле подавляющим большинством в стране с этим согласны, и так далее. Ничего, Бог дал президента первый раз за историю России крепкого, умного, непьющего, с пониманием очень многих вещей. Талантливый человек и так далее. Со всеми нашими издержками. И все такое. Но такие ходы, которые откровенно даже любых согласных с чем угодно людей приводят в чувство неловкости, когда ты уже ничего не можешь сказать. Вот когда меня спрашивают где-то в Америке — «как ты относишься к президенту?» — мне куча всего есть сказать такого. Есть свои за, свои против. Но у меня куча всяких вещей есть сказать, которые я могу сказать в двух-трех словах, и люди меня понимают. Всё, вопросов нет. А тут и сказать нечего. Вот в чем кошмар. Поэтому, когда я жду эти все выборы, этот референдум, я на самом деле жду с жутким опасением. Я не знаю, чего дальше ждать. Честно скажу. Чего ждать дальше — не знаю.

ЕК: Я уточнила один вопрос. Смотрите, у нас совсем мало времени. Но вы говорите о двойственном отношении к власти или решениям. А когда откровенная несправедливость? Чудовищные сроки, отсутствие справедливого суда, какие-то вещи, судьбы людские, которые рушатся у нас на глазах. Я уже не говорю о коррупции, которая существует. Это скорее менее мне сейчас интересно. Вы как реагируете? Вы тот человек, который не подписывал, например…

ЛА: Мне очень жаль, что я пришел сегодня к вам на передачу. Очень жаль. Но раз я уже пришел, то я здесь. К сожалению, это уже не вырежешь.

ЕК: Почему?

ЛА: Мне жаль, потому что в результате все превратилось в то… Я не подумал, что в это все превратится. Это все превратилось в наши с вами политические разговоры. У вас рушатся судьбы. Вот у вас рушатся судьбы. Представьте себе Россию. Довольно замкнутое. Достигшее чего-то в мире, конечно, но довольно замкнутое государство со своей какой-то монаршей и какой-то патриархальной жизнью. 90% забитого, неграмотного крестьянства. Нужна была революция? Нужна. Вначале буржуазная? Бесспорно. На ней бы остановилось? Нет, никогда не останавливается.

ЕК: Другой способ какой-то. Почему революция?

ЛА: И что произошло дальше? Вспомните. Была какая-то несправедливость. Сколько забитых неграмотных людей, на которых пахали, понимаете? Это страшная несправедливость. Я считаю, они должны были их освободить из рабства в город. Рабочие эти несчастные, которые фигачили по 18 часов в день. И что произошло потом? Ну-ка, вспомните, что произошло потом.

Такое количество талантливейших, образованных людей, офицерства, разночинства этого в виде педагогов, в виде студентов — все, которые считаются интеллигенцией, буржуями, знаете, такое количество людей просто лишилось жизни, убежало из страны, умерло с голоду, в нищете, в унижении. Людей, в которых страна вкладывала огромные деньги, которые научились много чему, которые имели навыки, имели профессию. Где все эти люди? В г*не, а то и в могиле, понимаете? Справедливость восторжествовала? Восторжествовала. Рабочие и крестьяне получили свою страну? Получили. Кого они уничтожили? Лучших людей в результате. Ребята, с этим надо быть таким осторожным.

ЕК: Скорее разговор о сменяемости власти.

СФ: Вы говорили, кажется, в том же интервью Юрию Дудю, что если бы у вас была возможность поговорить с президентом, вы бы не делали это открыто, но после какого-нибудь вечера или вручения каких-нибудь орденов вы бы задали ему несколько вопросов наедине, если бы у вас было 5 или 10 минут. Вы бы могли поделиться сейчас этими вопросами, о чем вы бы спросили президента?

ЛА: Я, как любой музыкант и любой вообще просто человек, который нуждается в том, чтобы были взрослые… Знаете, мы шутим с друзьями, когда мы хотим, например, выпить, а, например, моя жена на гастролях. Я говорю: «Я сегодня без взрослых. Можем бухнуть, только тихо». Или, например, куда-то надо ехать, а мне мой приятель говорит: «Нет, без взрослых нельзя. Там напьемся. Нужны взрослые». Нужны взрослые. Вот мы музыканты. Вот вы сказали какую-то фразу. Я про себя уже ее пою. Думаю: «Хороший припев получился бы». Я такой человек, понимаете? Никак не могу стать взрослым. Вот вы мне задаете взрослые вопросы. Я о них рассуждаю. Но если я что-то сказал кому-то обидное — простите, я ребенок. Я мыслю нотами и словами, к сожалению. Я бы хотел стать взрослым дядей, но пока не получается. Я уже выгляжу как он. А в душе всё равно.

Нам, музыкантам, искренне кажется, что есть некие взрослые где-то там во власти, которые всё решат. И когда вдруг отбирают у нас из песочницы кулечек, мы плачем и говорим: «Нас обидели. Пусть взрослые нам помогут». Они же должны прийти и помочь. Вот я всю жизнь работаю, пишу песни и никогда не вижу этих авторских прав, понимаете? И никогда не могу понять, почему государству это невыгодно. Потому что ведь по идее я должен заплатить налоги с того, что я должен получить, с чего-то большого. И эти налоги довольно огромные. И если все авторы получат свое и заплатят налоги, у государства будет очень много денег. Почему государству невыгодно устроить какой-то тотальный контроль над тем, чтобы авторские права соблюдались и все было…

СФ: Вы бы спросили об авторских правах.

ЛА: Да. Но это глупо. Потому что существует такое количество проблем, что наши несчастные авторские права никого нахрен не интересуют. Но это ведь не наши авторские права. Мы же не просто говорим, что типа отдайте нам наши деньги. Мы же говорим: «Отдайте нам наши деньги, с которых мы будем…». Вот вы сейчас собираетесь брать процент с депозитных вкладов. Берите процент с наших авторских. Это очень большие деньги. Предыдущий директор РАО, которого посадили, у него пять квартир в Лондоне, яхты, дома, дворцы, пароходы. Это огромные деньги. Это все наши деньги, авторские. И, кстати, его посадили. А деньги-то где? Это же наши авторские деньги, правильно? Его посадили за воровство. Так где они? Покажите.

ЕК: Мне кажется, у нас получился вполне взрослый разговор. И очень жаль, что время ограничено у нас на телике. Мы успели поговорить о музыке, о вирусе и немного о политике.

ЛА: Немного?

ЕК: Это третья часть. Не больше, чем о музыке. Это вам, может быть, просто не нравится тема. Она, может быть, неприятная. Это правда — не всегда просто об этом говорить в России. Тем не менее, нам было очень интересно.

ЛА: Она очень сложная, моя дорогая. Сложная. Проще знать точно: это враги, это друзья.

ЕК: Я точно вас не призываю делить людей на врагов и друзей. Сама этим не занимаюсь и не буду заниматься никогда. И нет нерукопожатных, за исключением, возможно, совсем нескольких. Спасибо вам большое. Леонид Агутин, музыкант, легендарный человек, был у нас в студии.