На троих
23:06
21 Июня 2018 г.
«Санкции и геополитика для российского кино только в плюс». Екатерина Мцитуридзе в программе «На троих»
Поделиться:

«Санкции и геополитика для российского кино только в плюс». Екатерина Мцитуридзе в программе «На троих»

Видео
«Санкции и геополитика для российского кино только в плюс». Екатерина Мцитуридзе в программе «На троих»
Фотография:
Юрий Белят / RTVI

Генеральный директор Роскино Екатерина Мцитуридзе дала большое интервью Тихону Дзядко в программе «На троих».


Екатерина Мцитуридзе рассказала: 

  • Почему она подписала письмо в поддержку режиссера Олега Сенцова
  • Как «Лето» Кирилла Серебренникова приняли на Каннском кинофестивале, и удалось бы фильму заинтересовать общественность, если бы не домашний арест режиссера 
  • Из-за чего Министерство культуры не разрешило провести неделю российского кино в Лос-Анджелесе
  • Почему продажи российских фильмов за границей за последнее время сильно выросли
  • Может ли государство вмешиваться в прокатную политику, и каким образом оно должно поддерживать отечественные фильмы
  • Почему харассмент в России не вызывает никаких дискуссий

Тихон Дзядко: Я приветствую аудиторию RTVI. Меня зовут Тихон Дзядко. В эфире программа «На троих». К сожалению, без Алексея Пивоварова. Он по-прежнему в командировке в американской редакции RTVI, но скоро вернется. А здесь в этой студии я рад приветствовать мою гостью: генеральный директор Роскино Екатерина Мцитуридзе. Добрый вечер.

Екатерина Мцитуридзе: Добрый вечер.

Т.Д.: Спасибо, что пришли к нам в студию. Конечно, мы будем сегодня много говорить и о российском кино, и о мировом кино, и обо всем, что связано с кино. Но так получилось, что мы начинаем обычно разговор в программе «На троих» с актуальных новостей. Буквально два дня назад вы выступили в довольно неожиданной для себя роли.

Кажется, впервые мы увидели вашу подпись под неким обращением к президенту, под открытым письмом. Это было коллективное письмо деятелей культуры, около десяти человек, в защиту Олега Сенцова. Почему вы его подписали?

натроих (18 of 19).jpg
Фотография:
Юрий Белят / RTVI

Е.М.: Ко мне обратился мой товарищ Алексей Медведев, мнению которого я очень доверяю, и обрисовал мне эту ситуацию, в которой находится Сенцов. Я подумала, что я, наверное, раз уже узнала об этой ситуации, и ко мне обратились, я не могу не подписать. Это такая, знаете, человеческая позиция. Я бы не сказала, что это какая-то политическая акция.

Т.Д.: Очень многие как раз все, что происходит вокруг Олега Сенцова, связывают с какими-то политическими контекстами, с контекстом происходящего между Россией и Украиной. Вы это видите в этой же канве?

Е.М.: Наверное, так и есть. Я просто не профессионал в этой области. Я профессионал в области культуры, кино. Я считаю, что главная задача любого искусства, о чем бы оно ни было, это какие-то общечеловеческие ценности. О чем бы ни было. Потому что это конечный итог любой культуры, любого искусства, любого произведения искусства.

И тогда все это фальшиво, если мы говорим и декларируем одно, а когда дело доходит до каких-то жизненных ситуаций, как в данном случае, вдруг остаться в стороне. Ну это мое мнение. Я не считаю, что те люди, которые отказались подписать по каким-то своим соображениям, они хуже или лучше. Это личное мнение каждого.

Т.Д.: То есть это гуманитарная акция для вас?

Е.М.: Для меня это человеческая акция, гуманная, гуманитарная. Я надеюсь, что это обращение не останется без ответа и не будет единственным, и это поможет. Хочется надеяться на милосердие. Вы знаете, мне кажется, это очень важно.

Т.Д.: Давайте перейдем ближе к непосредственно кино. Вас можно назвать главным промоутером нашего кино за границей. Согласитесь с подобной оценкой?

Е.М.: Вероятно, да.

Т.Д.: Как успехи? Как удается промоутировать наше кино там, и удается ли?

Е.М.: Это большая тема, очень большой вопрос. Так быстро на него не ответишь. Я скажу, что за семь-восемь лет… Мы пришли в одиннадцатом году в компанию «Совэкспортфильм», которая тогда находилась и на грани банкротства, и, собственно, была в упадке, поскольку после советских лет, когда была мощная система продвижения уже не было новой идеи, новых механизмов, новых форматов продвижения.

И, собственно, кино было в тот момент на перепутье киноиндустрии. В десятом-одиннадцатом году многое поменялось. И вот меня позвали реформировать эту область, поскольку у меня уже был большой опыт и журналистский, и международного продвижения отдельных проектов частным образом. Я пришла и, честно говоря, недооценила масштаб катастрофы. Потому что я пришла в совершенно тяжелый момент, когда там просто ничего не происходило.

И пятьдесят четыре представительства, которые до этого момента в мире были у «Совэкспортфильма», были доведены только до одного здания в центре Москвы, которое теперь называется зданием «Роскино», за которое в последующие годы тоже развернулась нешуточная баталия, поскольку, когда я пришла, компания вошла в план приватизации.

натроих (12 of 19).jpg
Фотография:
Юрий Белят / RTVI

Собственно, это говорило о том, что здание — продать, и, собственно, таким образом компания бы плавно перестала существовать. И Фонд кино в тогдашнем составе пытался перетащить на себя международное продвижение и заниматься этим. Года два-три заняло только формирование позиционно правильной структуры с целями, с инструментами.

И то, что Фонд кино в итоге перестал заниматься международной деятельностью. Тогда был еще другой вице-премьер, курирующий культуру. И было принято такое решение, что этим занимается «Роскино». И за эти годы мы выстроили некую системную большую работу: девять рынков в год.

Т.Д.: Ваша основная задача — это, скажем так, прорекламировать сам факт существования российского кинематографа или же продать российские фильмы туда?

Е.М.: Да, безусловно, и то, и другое. Но продажами конкретных фильмов занимаются конкретные компании, иногда производящие компании, иногда sales-компании. А наша задача — продвигать идею, что есть российская индустрия, есть возможность российской индустрии, есть качественные российские фильмы на ту или другую тему, коммерческие или независимые, и все это представить. И, собственно, на девяти рынках в году.

В год от Берлина, у нас календарный год открывается в феврале в Берлине, отсчитывается, потом телевизионный рынок в Канне, Гонконг, Каннский кинорынок параллельно с кинофестивалем. Потом Венеция, Торонто, Лос-Анджелес, еще один телевизионный рынок в Канне и детский рынок в Канне. Собственно говоря, на этих площадках мы организуем присутствие России, российских кинематографистов. И, соответственно, телевизионных на телерынках.

Т.Д.: Россия, в смысле государство, на продвижение своего кино, на «Роскино» тратит много денег?

Е.М.: Это, честно говоря, если я сейчас скажу слово «смешно», это, наверное, будет оскорбительно по отношению к Министерству культуры. Поэтому я скажу сколько есть. И просто каждый расценит и понимает. Все профессионалы знают, о чем речь. Девять рынков.

В Берлине, например, у нас площадь стенда на рынке занимает сто двадцать квадратных метров. В Канне около двухсот метров и так далее. Лос-Анджелес, перелеты, организация, дизайн, аренда, застройка. Двадцать восемь миллионов рублей в год.

Т.Д.: Полмиллиона долларов в год.

Е.М.: Да. В Канне, например, примерно, тратится ровно столько же или чуть больше только на каннский стенд и павильон. Остальное все — за счет партнеров, что, я тоже считаю, что дает, с одной стороны, определенную свободу действий. И учит расширять свои связи, опять же, привлекать к кино людей, которые дальше вполне могут стать и партнерами в производстве. И многие те, кто работал с «Роскино»…

За это время с нами работали и Сбербанк, и другие крупные банки, у нас постоянный партнер «Аэрофлот», потому что им интересны международные рынки и ассоциация с качественными мероприятиями в сфере культуры, кино за рубежом. И многие стали спонсировать и производство кино, что хорошо.

То есть мы многих притянули в индустрию благодаря тому, что мы очень качественно и честно отрабатываем наши партнерские истории, и вместе с нами продвигаем индустрию. Им нравится присутствовать. Потому что были же и многие такие случаи, когда и государственные банки, и частные компании вкладывали огромные деньги в кино, в производство и оставались ни с чем.

Т.Д.: Ну да.

Е.М.: Эти фильмы не зарабатывали дальше в прокате.

Т.Д.: Вы упомянули Канны. И, конечно, недавно все видели, как там приняли фильм Кирилла Серебренникова «Лето». Расскажите, как непосредственный участник и свидетель, как это было?

Е.М.: Во-первых, я не видела фильм до каннской премьеры. Потому что продюсер Илья Стюарт мне сказал: «Я хочу, чтобы вы посмотрели фильм на премьере в этой атмосфере». Действительно, это было очень важно, потому что, когда ты смотришь фильм на премьере, ты очень по-другому на все реагируешь.

Если бы я этот фильм посмотрела в Москве, он бы мне, безусловно, понравился, потому что это такое изящное, легкое, воздушное, такое, действительно, филигранно сделанное кино. Но в Канне я посмотрела на реакцию международной общественности, и мне было вдвойне приятно, что это вопреки разговорам, что Кирилла взяли туда из-за политической конъюнктуры и в знак поддержки.

Безусловно знак поддержки присутствовал. Но если бы он снял плохой или даже посредственный фильм, то никакого конкурса и никакого Каннского фестиваля бы не было.

Т.Д.: Собственно, это тоже был вопрос, который я хотел задать. Этот в каком-то смысле фурор, который эта картина произвела там, насколько он связан с той ситуацией, в которой оказался Кирилл Серебренников, который монтировал это уже находясь под уголовным преследованием? Это связано исключительно с этим?

Е.М.: Нет, ни в коем случае.

Т.Д.: А в противном случае, жизнь мало им знакомых советских рокеров вряд ли бы их заинтересовала.

Е.М.: Давайте так. Мы переходим в спор о фильме, поскольку я не считаю, что это фильм о «малознакомых им советских рокерах». Потому что это фильм о значении искусства, свободы, любви, творчества. Как известно, все эти понятия не имеют границ. И если мы посмотрим фильм о каком-нибудь японском писателе или шведском поэте, или певце, но он будет снят именно с такой подачей, как сделал, выстроил эту историю Кирилл, мы точно так же проникнемся к этому фильму или к этим персонажам любовью и пониманием.

И в Канне в зале, собственно говоря, русских было довольно мало. Что необычно на российских премьерах. Обычно ползала сочувствующих из России. Здесь группа была, наверное, человек сто, не больше. Остальные две тысячи шестьсот человек были, соответственно иностранцы: профессионалы и гости, которые приезжают. В том числе партнеры фестиваля — те самые счастливцы, которые обладают вечерними приглашениями.

Это искушенная публика, из года в год посещающая мероприятие. Они знают, что такое качественное кино. Я нередко видела, когда фильм, включенный в конкурс, не вызывает бурную реакцию не потому что плохой. Там плохого кино не бывает априори, в Канне все лучшее. И попасть в девятнадцать-двадцать фильмов, которые ежегодно представляет Каннский фестиваль — это уже победа. То есть участие — уже победа.

Но «Лето» встречали бурными овациями, потому что это очень сильный фильм. Потому что после него два-три дня, несмотря на то, что у меня был огромный насыщенный деловой график, я не могла сомкнуть рот, я улыбалась. Мне хотелось делиться этим светом, который дает этот фильм. Кстати говоря, в российском прокате он уже почти собрал миллион. Хотя это очень недорого снятая картина. И это очень большой успех, в том числе и коммерческий.

Т.Д.: Вы говорите, что фильм «Лето» вызывал у вас улыбку и, очевидно, у многих, кто был…

Е.М.: Улыбку счастья. Чтобы кто-то не понял, кто сейчас присоединился, что это ироничная улыбка.

Екатерина Мцитуридзе
Екатерина Мцитуридзе,
генеральный директор Роскино

«Но "Лето" встречали бурными овациями, потому что это очень сильный фильм. Потому что после него два-три дня, несмотря на то, что у меня был огромный насыщенный деловой график, я не могла сомкнуть рот, я улыбалась. Мне хотелось делиться этим светом, который дает этот фильм. Кстати говоря, в российском прокате он уже почти собрал миллион. Хотя это очень недорого снятая картина. И это очень большой успех, в том числе и коммерческий»

Т.Д.: Нет, ни в коем случае. Значит, он вызывал счастье у вас, наверняка у многих из тех, кто его смотрел в Каннах в зале. Тем не менее есть ощущение, что российское кино, которое хорошо воспринимается за границей, в первую очередь на Западе, это вовсе не о счастье. Это о страдании, это боль, это какая-то безысходность и прочее. Это действительно так?

Е.М.: Можно вопрос? Я поняла мысль, но вопрос в чем?

Т.Д.: В том, что российское кино, которое востребовано там — это кино вовсе не о счастье. Это кино о тяжелой, безысходной русской жизни.

Е.М.: Знаете, любые фильмы, которые в большинстве на кинофестивалях, если берем Каннский фестиваль, как самый вышак, то большинство фильмов о тяжелой жизни. Очень редко бывают веселые и счастливые финалы. И вообще, такое жизнерадостное кино — это, в принципе, редкость на кинофестивалях, поскольку те самые авторы, которые интересны фестивалям, те самые режиссеры, те самые истории — они, как правило, драмы. То есть очень редко, когда комедии или мелодрамы попадают на фестиваль.

Т.Д.: То есть это не бич российского кино?

Е.М.: Это не бич российского кино. Например, есть такой режиссер Александр Пэйн. Он тоже американский режиссер, он тоже, наверное, в каком-то смысле часть американской индустрии. Самые беспросветные фильмы на фестивали обычно привозит он. Они обычно нежные, трогательные, но о том, что жить в принципе страшно.

Таких режиссеров масса: из Америки… Вспомните фильм, который потом был очень много и широко представлен, получил «Оскар» — «Манчестер у моря», например. Это истории, которые могут происходить везде, в любых странах. Если мы говорим о российских фильмах последних лет, вы имеете в виду, наверное, Андрея Звягинцева.

Т.Д.: Я имею в виду Звягинцева, конечно. Да.

Е.М.: Фильмы Андрея — они тоже общечеловечны. Он сам очень много об этом говорил. И, в конце концов, история «Левиафана» — она взята из американской прессы. Это история американского фермера, произошедшая в одном из южных штатов, произошедшая не в России. Она прекрасно легла на российскую почву. И она также спокойно могла случиться в любой другой стране мира.

Это воспринимали не как критику России или кого-то конкретно из власти, а именно как историю, которая может произойти… Универсальность истории и умение ее рассказать — вот что выделяет Андрея Звягинцева. Безупречный продакшен, безупречный оператор, который с ним работает, Михаил Кричман — все это вместе с проработанными характерами создает возможность…

Ну и, разумеется, продюсер Александр Роднянский — один из тех редких российских продюсеров, которых можно бесконечно ставить в пример остальным о том, как работать на международных рынках, как уметь выстраивать вокруг фильма историю и как уметь дружить. Очень важно дружить. Просто наши продюсеры и режиссеры — часто, им то ли лень, то ли боязно, то ли нет какого-то куража. Вот дружить.

Т.Д.: У Александра Роднянского большой опыт работы на Западе.

Е.М.: Да.

Т.Д.: Возможно, поэтому он понимает, как это нужно делать.

Е.М.: И, с одной стороны, у него есть этот опыт, что он умеет дружить.

Т.Д.: Скажите, наверное, последний вопрос про то, как российское кино воспринимают…

Е.М.: Я хотела добавить про Кантемира Балагова, который, совершенно не имея никакого опыта работы на Западе, впервые попал на Каннский фестиваль два года назад в рамках нашей программы. У нас есть такая гуманитарная программа Global Russians, когда мы пять студентов по-разному составляем каждый год, приглашаем лучшие короткометражки в Канн.

И Кантемир Балагов попал в числе пяти студентов Кабардино-Балкарского Университета, курса Александра Сокурова. Мы вместе с Александром Николаевичем выбирали пять его лучших студентов. Он приехал, и он даже не был в тот момент в Москве. Он бывал в Петербурге, кроме собственно Кабардино-Балкарии, кроме Нальчика. Он был, конечно, потрясен всем этим.

натроих (2 of 19).jpg
Фотография:
 Юрий Белят / RTVI

На следующий год он туда приехал с готовым фильмом в одну из самых крутых конкурсных программ под названием «Особый взгляд». И если бы не председатель жюри Ума Турман, которая костьми легла, чтобы он не получил награду, все остальные члены жюри были за этот фильм. А Ума сочла, что там слишком много жестокости. Но фильм был суперрезонансный. И в этом году Кантемир приехал уже в качестве члена жюри этого же конкурса «Особый взгляд».

Я, кстати, там была в жюри в две тысячи восьмом году. Так что Кантемир был следующим, кто попал в жюри этого «Особого взгляда». Это вопрос коммуникаций и отношений. Человек просто умеет общаться и не теряет свой внутренний стержень. То, что он хочет сказать — самое важное для режиссера и для продюсера тоже. При этом он умеет быть открытым и не зажиматься.

Т.Д.: Наверное, последний вопрос, завершая тему того, как принимают российское кино за границей. Мы все знаем и, собственно, говорили сейчас об Андрее Звягинцеве. А что касается не авторского российского кино, а кино коммерческого?

Е.М.: Коммерческое кино — это совершенно другая история. Вот как раз когда мы пришли в одиннадцатом году и стали реформировать компанию, в тот момент прокат российского и советского кино практически не существовал. Единицы попадали в международный прокат, на международные рынки, и системности никакой не было.

За это время, благодаря тому, что мы привели в порядок вот эти единые стенды, объединили продажи. Собственно, все российские производители сидят на этих стендах. Сейчас, правда, наблюдается такая тенденция, что Фонд кино снова собирается делать еще отдельные стенды. Ну я считаю, опять же, лучше два, чем ничего. Но, конечно, консолидированная работа — она более правильная.

Надеюсь, что всем сообществом будет принято решение все-таки идти в какую-то одну сторону и объединяться. Например, сегодня французы объявили о том, что они создают аналог Netflix, но французский, объединяя крупнейших французских телепроизводителей. Они делают стриминг-сервис, который будет все французское кино, новости и телесериалы предлагать единым фронтом. У нас это каждый делает в меру своих возможностей. Это не работает.

Ну там «Амедиатека», если можно привести, или Ivi. Но это все равно такие слабые примеры, несопоставимые с Netflix, при всей моей к ним симпатии. А что касается сейчас продаж российских фильмов, они выросли в десятки раз, иногда даже в сотни раз по сравнению с тем же десятым годом. Но это, опять же, зависит от фильмов. И производство выросло за это время.

Т.Д.: Это связано с тем, что это кино стало лучше, или связано с тем, что кино стало больше, и продвижение.

Е.М.: Это связано с тем, что в продвижение было вложено больше денег, средств. Маркетинг стал лучше. И кино стало за это время отчасти качественнее, я бы так сказала. Нельзя говорить о всей индустрии.

Т.Д.: Вы говорите слегка с сомнением.

Е.М.: Отчасти. Потому что, когда мы говорим об успехе фильма, например, «Движение вверх» — сейчас я говорю только о зарубежных рынках — или говорим об успехе фильма «Викинг», или об успехе фильма «Притяжение», или об успехе фильма «Коловрат», я сейчас самые блокбастеры вспоминаю, — это единичные прорывные истории. «Легенда № 17» была продана практически во все страны мира. Это такие единичные успехи.

В нулевых, в две тысячи седьмом такой успех был только у «Дневного дозора» и «Ночного дозора», и, может быть, у «9 роты», потому что это были такие единичные проекты такого масштаба. Сейчас качество стало в целом лучше, но огромное количество фильмов, которые производятся за счет государства и при поддержке Фонда, и при поддержке Министерства культуры, что по сути одно и тоже, только разница в суммах, конечно, оставляет желать лучшего.

Если проанализировать, и будет серьезный анализ индустрии, нацеленный не на создание мнимого успеха и такой немножко показушной истории прорыва, а серьезный анализ, где есть и слабые стороны, и сильные стороны, конечно, надо будет делать выводы, что есть многие продюсеры и режиссеры, которые из года в год проваливают фильмы и снова получают огромное финансирование на фильмы.

А, например, дебютанты, которых стоило бы запускать сотнями для того чтобы из сотни дебютантов выстрелили потом пять — вот это, к сожалению, пока не происходит.

Т.Д.: Такие распиаренные провалы. Это какие картины, например?

Е.М.: Миллион. Ну вы сами знаете.

Т.Д.: Назовите парочку.

Е.М.: Миллион.

Т.Д.: Хорошо. Вы упомянули «Движение вверх» Антона Мегердичева. В России он собрал в прокате больше трех миллиардов рублей, если я не ошибаюсь.

Е.М.: Да. Больше пятидесяти миллионов долларов.

Т.Д.: Это говорит о некой новой странице российского кинематографа?

Е.М.: Нет. Это не говорит о некой новой странице российского кинематографа.

Т.Д.: Почему?

Е.М.: Это говорит об успехе конкретно взятой студии «ТриТэ» Никиты Михалкова, которая при большом участии Леонида Верещагина, главного продюсера этого проекта, сделала вот такой прорывный проект, который оказался качественным и востребованным и для российских зрителей, и интересным для западного зрителя. Потому что это просто история честной победы в равной борьбе.

И она, конечно же, безупречно разыграна. То есть ее смотрят не те, кто любит спорт или кино про спорт. Ее смотрят все, кому интересна хорошо разыгранная история. И если сейчас пошла волна многих других фильмов про спорт, то это не значит, что это снова будет интересно и востребовано. То есть хорошо все-таки, чтобы была разножанровость. И еще раз возвращаясь к теме распиаренных провалов, я просто не хочу упоминать.

Потому что, вы понимаете, за каждым фильмом стоит режиссер и продюсер, огромная группа, которая вложила в этот проект всю свою любовь и все свое умение. Если этого умения недостаточно, это проблема не этих людей. Это проблема тех, кто выделяет на это финансирование. Во Франции фонд CNC, который финансирует все французское производство, каждый год делает анализ.

Ротация людей, выделяющих деньги, происходит каждый год. То есть экспертный совет и люди, которые ответственны за финансирование, ротируются. Это обеспечивает прозрачность системы, это очень важно, чтобы молодые, новые получали доступ к средствам за счет государства. А потом как раз, если ты уже реализованный режиссер — пожалуйста, привлекай.

Как, например, Андрей Кончаловский. Сейчас у него его новый проект «Микеланджело». Он финансируется в основном Алишером Бурхановичем Усмановым. И это прекрасно, когда меценат помогает большому режиссеру снимать кино.

Т.Д.: Это отношения с частными инвесторами. А если говорить про государство?

Е.М.: Александр Сокуров, например, эта его студия «Пример интонации». Александр Николаевич в прошлом году запустил пять дебютов за свой счет. Ну что значит, «за свой счет»? Мэтр, который не может запуститься последние семь лет после победы на Венецианском фестивале, на минуточку, потому что ему государство не выделяет деньги с полным метром, при этом находит частные средства для того, чтобы запускать дебютантов.

Вот этих самых своих выпускников в Кабардино- Балкарском университете. Они все запустились. И Кантемир — это самый лучший пример. Но и остальные ребята тоже, в принципе, уже доказали свою профпригодность.

натроих (19 of 19).jpg
Фотография:
 Юрий Белят / RTVI

Т.Д.: Чем вы это объясняете? Что государство Сокурову, например, не выделяет, а не самым успешным фильмам, насколько я могу судить из ваших слов, выделяет.

Е.М.: Системностью. Вот такая сложилась система, которая, на мой взгляд, требует серьезного пересмотра и публичного обсуждения.

Т.Д.: Суть этой системы заключается в чем?

Е.М.: В том, что Министерство культуры выделяет деньги на поддержку молодым, но этого недостаточно. Министерство культуры выделяет деньги на так называемое независимое кино. И Фонд кино выделяет деньги на те самые коммерческие мэйджорские проекты, и, соответственно, десять миллионов долларов гарантированных денег каждой мейджорской студии, коих всего десять.

И есть некая система, которая должна, соответственно, помогать им стать еще крупнее, а они дальше вокруг себя должны собрать некие молодежные объединения. Это было в уставе Фонда изначально. Но так не произошло. Условно, можно вспомнить только, наверное, Тимура Бекмамбетова, который, будучи, мэйджором, часто запускает молодых. И, действительно, у него есть прорывные раз-два-три-четыре-пять проектов, начиная от «Хардкора»…

Много. Сейчас последний его проект в Берлине был очень интересный, называется «Профайл», профиль. Отчасти, наверное, студия Art Pictures Бондарчука, которая при поддержке студии «Водород» запустила несколько молодых проектов, таких более молодежных. Которые тоже окупились, а не провалились. Собственно говоря, единицы.

Т.Д.: Есть довольно стойкое убеждение, что государство поддерживает те фильмы, которые про патриотизм. Это действительно так?

Е.М.: Отчасти есть такое. Но, если говорить про патриотизм, это, вообще, целая тема для диссертации. Что такое патриотизм, и как мы его воспринимаем?

Т.Д.: Фильмы про космос, про спорт, про победы на Олимпиаде, про победы в хоккейном матче и так далее.

Е.М.: Понимаете, для меня патриотизм — это то, что Александр Сокуров в две тысячи одиннадцатом году получает главный приз Венецианского фестиваля за трехчасовой фильм «Фауст», снятый на немецком языке. И председатель жюри Даррен Аронофски говорит, выходя на сцену: «Есть фильмы, которые меняют вашу жизнь. Моя жизнь разделилась: до этого фильма и после». И Россия упоминается в этом контексте. Вот это для меня патриотизм международного масштаба.

Т.Д.: Очевидно, для вас — да.

Е.М.: Так я считаю.

Т.Д.: А для тех, кто выделяет деньги — нет.

Екатерина Мцитуридзе
Екатерина Мцитуридзе,
генеральный директор Роскино

«Понимаете, для меня патриотизм — это то, что Александр Сокуров в две тысячи одиннадцатом году получает главный приз Венецианского фестиваля за трехчасовой фильм "Фауст", снятый на немецком языке. И председатель жюри Даррен Аронофски говорит, выходя на сцену: "Есть фильмы, которые меняют вашу жизнь. Моя жизнь разделилась: до этого фильма и после". И Россия упоминается в этом контексте. Вот это для меня патриотизм международного масштаба»

Е.М.: Да, но мы сейчас говорим про мою позицию. Я не хочу никого критиковать. Я уверена, что все делается из благих побуждений. Эти люди видят так. Хорошо бы просто, чтобы, например, та же администрация президента, которая интересуется происходящим в сфере культуры и кино, и у нас довольно интересные дискуссии возникают… Я не хочу сказать, что вот сидят и думают, как бы сделать что-нибудь такое псевдопатриотичное. Нет.

Идеи всегда очень правильные. Но дать чуть больше свободы, чуть больше доверия новым, молодым и дерзким, которые тоже сделают с любовью. И когда фильм, например, того же Серебренникова или того же Звягинцева, или то же «Движение вверх», или любой упоминается за рубежом в позитивном контексте, продажи или фестиваль — не суть… И статья, например, в Variety вот сейчас в Канне была посвящена русскому феномену, поскольку в Канне было пять русских фильмов.

И тут я не стала бы умалять значение системной работы «Роскино» на этом фронте в последние годы. Статья о том, что вот такой прорыв российского кино. Это классно. Это Россия в позитивном контексте. Это, на мой скромный взгляд, и есть настоящий патриотизм. А делать что-то с прицелом, что «мы снимем про патриотизм», чтобы нам дали денег, мне кажется, не честно.

Что касается фильмов про космос, оба фильма, которые, наверное, в первую очередь приходят сейчас на ум, хотя их было гораздо больше, просто другие даже не попали на экраны, если мы говорим про два фильма: «Время первых» и…

Т.Д.: «Салют-7».

Е.М.: …«Салют-7» — это обе очень достойные картины. То есть обе зрелищные, обе с хорошим крепким сценарием, не безошибочным. Там есть слабейшие женские персонажи в обеих картинах. Это, вообще, какой-то бич — слабые женские характеры, в нашем кино. Я не понимаю. При наличии огромного количества интересных актрис. Но при этом это сильнейшие картины с очень сильными актерскими работами и в одном, и в другом случае.

Т.Д.: Вам кажется, что эта демонстрация славного советского прошлого, которое мы видим и в «Движении вверх», и «Время первых», и «Салют-7», и «Легенда 17» и далее по списку, это в первую очередь связано со спросом или с предложением?

Е.М.: Я думаю, с предложением, конечно. Я думаю, что спрос формируется. Я думаю, что это как раз и есть те самые страховки, когда про сегодня мы боимся анализировать. Можно я перескочу, потом вернусь. Мы в Канне презентовали фильм, а сейчас он уже вышел в прокат — «Дело Собчака», который сняла небезызвестная вам Вера Кричевская и Ксения Анатольевна Собчак. Они обе там авторы, и Вера — режиссер.

И не важно, кому этот фильм нравится. Леша Венедиктов его раскритиковал, не увидев в нем там… Мы вместе были на этой дискуссии с вами. Кому-то он понравился, кому-то меньше. Но согласимся на том, что это, пожалуй, единственная попытка в нашем кино, не деля его на документальное и художественное, которое в принципе довольно условное деление… Любое документально — это такое же художественное с другими средствами.

Потому что идеального и четкого взгляда не существует. И это кино — редкий анализ того, что произошло. И мы с интересом смотрели два с лишним часа, наблюдая нашу жизнь там. Мы столько смотрели на хороших или плохих политиков, добрых или злых, преданных или вероломных, мы искали себя там.

натроих (1 of 19).jpg
Фотография:
 Юрий Белят / RTVI

То есть я, по крайней мере, так смотрела, и многие мои друзья, которые уже посмотрели в прокате. Потому что ты смотришь, и ты хочешь знать, что это было? По большому счету, этого анализа нет. А ведь сколько историй, которые могли бы стать основой для прекрасных драм, мелодрам и криминальных драм.

Т.Д.: Вы имеете в виду, что анализировать и рефлексировать события не столь большой давности никто не решается?

Е.М.: Да. Я думаю, что это уже внутренняя конъюнктура.

Т.Д.: Внутренняя или государственная?

Е.М.: Я думаю, что это внутренняя конъюнктура. Вообще, я бы не стала недооценивать фактор внутренней конъюнктуры. Потому что, по большому счету, цензуры как таковой, давайте скажем честно, ее нет. Потому что цензура — это когда не дают деньги совсем никому, ни на что.

Т.Д.: Но вы ведь об этом примерно только что и говорили?

Е.М.: Я говорю, что нет системности. Нет системы поддержки, как во Франции. Вот нам нужно просто французскую модель, которую мы изучали, и мы знаем, как она работает, взять и перенять. Французская модель очень сильно настроена на национальное кино, на продвижение. В ней нет квот для французского кино в прокате, как об это часто говорят люди, которые не читали и не знакомились с этим.

Но, например, когда французский фильм выходит в прокат, по телевидению не показывают другие фильмы. Вот это, я имею в виду такую поддержку. И в данном случае речь идет о том, что анализ и рефлексия — разные вещи. Ведь можно же и жанровое кино снять. Вот сейчас был довольно слабый фильм «МакМафия», зарубежный телесериал. Такой же ведь можно снимать и здесь.

Был «Бандитский Петербург». Он был с уклоном в такую криминальную романтику, хотя все равно это было про те годы. Это было интересно смотреть. Если бы тогда он снимался за большие деньги, был бы более богатый продакшен, наверное, этот фильм был бы более успешен.

Т.Д.:  Последнее время мы наблюдали еще один интересный способ поддержки российского кино. Это попытка влиять на прокатную политику. Западные премьеры сдвигались в пользу российских. Ровно это происходило, судя по всему, когда вышел в прокат уже не раз упоминавшийся фильм «Движение вверх». Как вы к этому относитесь?

Е.М.: Я отношусь негативно к любой несанкционированной попытке регулировать рынок, который сам себя прекрасно регулирует и честными методами. Поэтому тут двух мнений быть не может. И потом, я вам открою большой секрет: не только западные фильмы двигались в угоду российским релизам, но лоббистские возможности одних российских продюсеров также использовались в угоду двигать менее пролоббированные российские проекты.

Такое тоже случалось. И, к сожалению, например, фильм «Черновик» Натальи Мокрицкой пал жертвой именно таких движений, когда фильм три раза двигали. В итоге в мае он вышел с совершенно неудачной датой на два американских блокбастера и не заработал те деньги, которые мог бы заработать.

Т.Д.: Это часто случается?

Е.М.: Это происходит по мере тех лоббистских возможностей, когда большие продюсеры выпускают свои фильмы и двигают менее, скажем, сильных. А были тогда случаи даже, не буду называть, но, кто знает — тот поймет, когда две равных силы, и вот потом одна оказалось менее равной и была сдвинута на худшую дату. И первый фильм заработал гораздо больше денег. А это были два практически аналогичных проекта.

Т.Д.: В той истории с «Движением вверх», после которой об этом стали говорить очень широко не только профессионалы, занимающиеся кино, но и зрители: те, которые не смогли попасть на фильм про медведя Паддингтона, …

Е.М.: Чудесного.

Т.Д.: …которого сдвинули. В этой дискуссии сторонники практики вмешательства Министерства культуры в прокатную политику говорили, что российскому кино нужен такой толчок. Что российское кино, которое многие годы было в непонятно каком состоянии, ему невозможно существовать в ситуации рынка, как вы сейчас говорили.

Е.М.: Нет, я не согласна с этим. Потому что, если будут такие методы, оно никогда и не придет в состояние рынка и честной конкуренции. И потом, знаете, что? Вот «Движение вверх», это просто даже оскорбительно для самого фильма. Этот фильм заработал бы те же самые деньги выйдя в любое время. Потому что фильм был правильно просчитан.

У него была безупречная маркетинговая стратегия. И фильм был правильно просчитан и хорошо снят. Этому фильму не нужно было граблями расчищать дорогу. Он и так бы прошел. Поэтому это еще и недоверие к мастерам и к проектам. Должна быть честная конкурентная борьба. А иначе получается, что сейчас будет ощущение, что этот фильм заработал потому что, потому что. Нет.

То же самое, как мы говорили про Кирилла. Ситуация же всегда неравнозначна. Нет белых и черных. Всегда оно вот какое-то такое. То же самое, что говорили, что фильм Кирилла взяли потому, что он под домашним арестом, а не потому что хороший фильм. А здесь фильм заработал, потому что он хороший, а не потому что его двигали и обидели медвежонка.

Т.Д.: А на этот счет велась какая-то серьезная дискуссия в вашей индустрии?

Е.М.: В нашей индустрии, к сожалению, серьезные дискуссии не ведутся открытым образом. Хотя есть Общественная палата, и я бы, например, очень хотела, чтобы была такая дискуссия в Государственной Думе или в Министерстве культуры хотя бы. Но открытая, знаете, я имею в виду, чтобы была трансляция в интернете, все могли обсуждать и присоединяться, а не кулуарные заседания, разумеется.

Т.Д.: А что мешает?

Е.М.: Я не знаю. Наверное, должна быть инициатива. Я вот была бы рада, если бы была такая история.

Т.Д.: Скажите, как вам кажется, идея квот, насколько она справедлива?

Е.М.: Мы вскользь коснулись идеи квот в предыдущем разговоре. Я сказала, что когда приводят в пример Францию, то надо отдельно всегда запомнить всем, кто любит это приводить, что во Франции квот нет. Они отменились в шестидесятых годах. Они были некоторое время после войны, чтобы поднять, действительно, национальную индустрию при определенных обстоятельствах.

Во Франции квот нет. Есть очень сильная поддержка телевидением собственного кинематографа. Во Франции каждый телевизионный канал обязан финансировать французское кино. Нет французского фильма, который выходит в прокат и начинает сниматься без поддержки телевидения. Телевидение не просто покупает.

Там же, допустим, десять-пятнадцать каналов, включая кабельное, я не говорю про Canal+ и так далее. Есть крупные каналы, есть кабельные. Каждый из них имеет в своем уставе прописанную обязанность финансировать французские фильмы. И более того, европейские фильмы, но французские в приоритете. Таким образом они лоббируют и поддерживают свое кино. Это честно.

Т.Д.: Просто всегда защитники российского кино говорят, что бюджеты российских блокбастеров и голливудских блокбастеров несопоставимы.

Е.М.: Безусловно, да.

Т.Д.: Почему же тогда, например, квотированием не выровнять эту ситуацию хотя бы отчасти.

Е.М.: А каким образом квотирование увеличит бюджеты российских фильмов?

Т.Д.: Не бюджеты, оно увеличит доступ к российским фильмам.

Е.М.: Бюджеты российских фильмов могут увеличиться только за счет того, чтобы российское кино стало индустрией и рынком. Если оно будет постоянно дотироваться государством… Государство должно все-таки в первую очередь помогать дебютантам и тем режиссерам, которым сложно собрать деньги на свои сильный авторские проекты.

натроих (5 of 19).jpg
Фотография:
 Юрий Белят / RTVI

Я не имею в виду, знаете, фильмы, которые сняты для радости нескольких родственников и себя любимого, а серьезные независимые проекты. Много таких режиссеров. Я не понимаю, почему, например, Алексей Попогребский не запускается столько лет. Почему та же Германика, она сейчас наконец запустилась. Вот я имею в виду таких режиссеров, которые уже заявили себя.

И таких десятки: Петя Буслов, Саша Шейн, который пять лет снимал фильм «ВМаяковский». И снял великолепную картину, которая даже в прокат не вышла. Вот где, я считаю, должно помогать государство. А мейджорам — да. Им дали карт-бланш. Уже седьмой год каждый из них получает по десять миллионов в год гарантированных денег. Это при кризисе, как говорят, при волатильности рынка. Это огромная поддержка.

И это здорово, что они выросли и стали крупнее, могуче. Но рынок — это все-таки рынок. Это Уолл-стрит в Америке. Все акции студий: от Warner Bros до Paramount или Universal, или любых других — они котируются на рынке. Рынок регулируется на Уолл-стрит. У них есть IPO и так далее, и тому подобное.

Во Франции, например, где немножко другая система, все-таки ближе к нашей, сильного государственного участия, там частным образом помогают телеканалы. Каналы обязуются участвовать. У нас такого нет. Да, «Первый канал» очень часто помогает хорошим сериалам, запускать действительно качественный прорывные сериалы. Например, канал поддержал проект «Довлатов».

И я думаю, что тот самый успех, которого добился Алексей и в Берлине, и в прокате в России — во многом благодаря поддержке «Первого канала» в том смысле, что изначально канал участвовал в этом проекте и маркетингово, и по-иному. И это важно. Таких примеров должно быть много. То есть не единично. И тогда это будет прорывно. И все-таки это должно стать рынком так или иначе.

Т.Д.: А что мешает, чтобы это стало рынком?

Е.М.: Пока это другая система. Выстроена другая система. Чтобы она менялась, она должна меняться, трансформироваться, наверное, постепенно, не грубо. В разговорах, во встречах, в беседах, в рыночных обсуждениях.

Т.Д.: Это произойдет, как выдумаете?

Е.М.: Я думаю, да. Поскольку, например, закон о культуре, который как-то странно уже давно пишется. Знаете, вот был даже Даниил Борисович Дондурей, наш с вами добрый старший коллега и товарищ, царство ему небесное, и мы ходили с Даниилом Борисовичем, с Кириллом Эмильевичем Разлоговым и встречались с Владимиром Ильичом Толстым встречались, с какими-то философами, социологами в Кремле.

Они работали над законом о культуре. Это было три-четыре года назад. Я дальше не знаю никакого фидбека: что с этим произошло. Сейчас я опять слышу о законе о культуре. А мы выговорились, вы знаете, мы сказали все, как бы могло бы быть. Например, тот же закон о меценатстве, который бы очень сильно помог приходу в кино финансистов, финансовых институций, которые могли бы вкладывать частные деньги в расчете на то, что это когда-нибудь окупится в близкой или дальней перспективе.

Это все возможно. Но в итоге принят некий кривой закон о меценатстве, который таким образом не решил никаких задач. Он принят, но не так, как предлагалось. И таких законов очень много. Опять же, освобождение от налогов, много, налоговые послабления. Если говорить, опять же, о Кинокомиссии Москвы, которую мы создали при поддержке правительства, собственно говоря, это оно и функционирует при правительстве Москвы, мы занимаемся продвижением.

Это тоже очень сильно будет прорывным, если будут налоговые послабления для международных съемочных групп, которые приезжают в Россию. Вот сейчас Москву снимают в Праге и Будапеште. Мы пытаемся сломать этот стереотип.

Т.Д.: Москву снимают в основном в Праге и Будапеште?

Е.М.: Да, это известный факт, потому что там тридцать процентов налоговых возвратов. Когда вы там снимаете фильм на миллион долларов, вам возвращаются триста тысяч тех денег, которые вы потратили в Праге. Мы не можем это сделать ни в Москве, ни в других регионах законным образом. Да, есть отдельные регионы, которые из каких-то своих других средств выделяют какие-то средства поддержки на кино.

Но это все какие-то такие странные половинчатые меры. Я не знаю, насколько это вообще возможно. А возможно это будет, если будет принят федеральный закон о налоговых возвратах. Это так называемые рибейты. Если этот закон будет принят, это очень сильно упростит копродукцию между странами. И опять же, если мы говорим о патриотизме.

Патриотизм для меня — когда я открываю архив «Совэкспортфильма», шестьдесят седьмой – семьдесят третий годы: двадцать пять фильмов совместного производства. В том числе фильм «Синяя птица», в котором играет Элизабет Тейлор, Ава Гарднер и величайший режиссер и так далее, и тому подобное. Фильм «Дерсу Узала» и так далее.

Т.Д.: А сколько сейчас?

Е.М.: А сейчас просто их нет. Единичные. В начале, одиннадцатый-двенадцатый-тринадцатый год, надо отдать должное, как раз те люди, которые перетягивали международную деятельность в Фонд кино, они так же все равно старались инициировать копродукцию, как и мы.

И вот тогда это движение более-менее начиналось. Были какие-то договоры между странами: Россия — Германия, Россия — Франция. Но это все не может работать по одной простой причине. Поскольку у нас нет этого федерального закона. Поскольку его нет, это все зависает на уровне непрозрачности…

Т.Д.: Это последствия всеобщей непростой геополитической, политический ситуации?

Е.М.: Нет. Я думаю, что это чисто экономическая история. Это никак не связано. Понимаете, что хорошего в нашей ситуации: санкции и геополитика — они, наоборот, только влияют в плюс.

Т.Д.: Почему?

Е.М.: Потому что киношное сообщество воспринимает себя как единую кинотелевизионную семью. Вы не представляете, какое теплое отношение к нам из России сейчас на рынках, к нашему павильону, к России, к российским участникам. У нас в этом году было пять фильмов в Канне. 

Т.Д.: Не изменилось отношение в худшую сторону?

Е.М.: Андрей Звягинцев в жюри, Кантемир Балагов в жюри, два фильма в главном конкурсе, «Айка» Сергея Дворцевого. Это, наверное, один из самых лучших фильмов, снятых за последнее время в российском кино. Надеюсь, оно выйдет в российский прокат. Сергей Дворцевой снимал семь лет. Потом фильм Кирилла «Лето». Фильмы в параллельных программах.

Екатерина Мцитуридзе
Екатерина Мцитуридзе,
генеральный директор Роскино

«Вы не представляете, какое теплое отношение к нам из России сейчас на рынках, к нашему павильону, к России, к российским участникам. У нас в этом году было пять фильмов в Канне»

Наш короткометражный фильм получил второе место в конкурсе Cinéfondation — одной из лучших короткометражных секций Каннского фестиваля. Шесть продюсеров из России при поддержке «Роскино» представили свои проекты на Producer’s Network. Целый день был фокус на Россию. Там шесть дней, шесть стран, и один день — целиком Россия. Наши ребята были в фокусе, и каждый из них уже нашел партнеров на следующие проекты.

Т.Д.: Из-за непростой ситуации в геополитике и политике…

Е.М.: У нас есть своеобразные плюсы и бонусы.

Т.Д.: …к российским кинематографистам отдельно относились.

Е.М.: Оказывают свою любовь. Потому что они говорят, что политик и культура — это разные вещи. Если политики с пушками, то мы с музами. И мы открываем двери, а мы не закрываем и не хлопаем дверьми. И для меня это очень важно. Иногда бывают, скажем, такие дискуссии с Министерством культуры, с министром о том, что как он видит.

Например, у нас была тема, что в прошлом семнадцатом году нам не разрешили провести Неделю российского кино в Лос-Анджелесе, которую мы благополучно проводили три раза. И всегда с большим успехом.

И, не в обиду никому будет сказано, и в первую очередь зрителям RTVI или любым другим, не для российских соотечественников, по той или иной причине покинувших родину, живущих за границей, а это были в первую очередь такие просветительские фестивали для иностранцев, для международной общественности. В Америке, например, у нас в партнерах была Гильдия режиссеров.

Т.Д.: Так а что случилось?

Е.М.: Потому что Владимир Ростиславович сказал, что в этом году с Америкой сложные отношения и не стоит проводить Неделю российского кино.

Т.Д.: То есть это было решение министра культуры?

Е.М.: Да. И я считаю, что, конечно, катастрофы не случится от того, что мы не проведем эту Неделю. Но, например, Неделя французского кино проходит при любой погоде уже двадцать пять лет в том же Лос-Анджелесе. И зритель уже привык, что в этом месяце эти пять дней в Лос-Анджеле показывают французское кино. И мы уже тоже за три года приучили, что есть эта Неделя русского кино, и у нас появилась своя аудитория.

Вы не поверите, к нам даже пришли американские партнеры, это были совсем небольшие деньги, но все равно пришли люди, американцы, фанаты европейского авторского кино, русского кино, они помнили Эйзенштейна и какие-то лучшие образцы, молодые люди, которые фанаты кино, и нам предлагали свою поддержку и оказывали поддержку, и выкупали места.

Т.Д.: Но министр культуры решил иначе.

Е.М.: Он почему-то решил так. И я, знаете, я ни в коем случае не сужу его. Это его позиция. У него, наверное, другое восприятие мира, другие знания. Но я вот в этом своем месте, будучи маленьким «министерством иностранных культурных дел» в сфере кино, я бы хотела, чтобы мы, наоборот, когда сложности у России в разговоре с Западом, с миром, мы бы открывали эти двери и говорили: «Ребята, у нас разное кино. Мы вам покажем и фильм про Донбасс, и мы вам покажем фильм про арт-группу “Война”».

Мы не должны их делить. Если вы выбрали, если вам интересно. У нас, знаете, какие были интересные дискуссии в позапрошлом году, когда показывали фильм «Зоология», например, Вани Твердовского? Невероятно круто. Вот мы показывали, например, какие-то мейнстримовские фильмы типа «Легенды 17», которые вызывали восторг в первую очередь по поводу продакшена. Они говорили: «Вау, у вас могут так снимать?» Такой маленький бюджет и такое качество.

натроих (7 of 19).jpg
Фотография:
 Юрий Белят / RTVI

Параллельно мы показывали фильм Твердовского, который довольно критичен по отношению к происходящему в тот момент вокруг, скажем, отдельно взятой женщины. И там такая тема. Но никто не говорит: «Ах, хвост у этой женщины вырос в России!» Нет. Такого нет. Понимаете?

Т.Д.: Да. У нас остается всего несколько минут. Мне хотелось бы успеть еще…

Е.М.: Да вы что? Время пробежало.

Т.Д.: …на одну тему поговорить. В последнее время для многих слово «Голливуд» ассоциируется не только и не столько с кино, но и с целой чередой скандалов, связанных с харассментом, которая началась с продюсера Харви Вайнштейна. И вы также комментировали это, поскольку у вас был неприятный опыт встречи с ним.

Не кажется ли вам, что в какой-то момент разговор о харассменте перешел какую-то черту, и все это из дискуссии про права женщин превратилась в дискуссию, которая у многих вызывает уже недоумение и какое-то странное отношение?

Е.М.: У многих много разного вызывает недоумение. Мне сложно сказать, у кого что вызывает недоумение. Я не считаю так. Я считаю, что тема только начала подниматься. Я очень рада, что это произошло. Я рада, что наши коллеги в Голливуде… Процентов пятьдесят этих девушек, которые сделали свои заявления, — это мои хорошие добрые знакомые как минимум. Я, например, поддержала, скажем, эту акцию, если можно это так назвать, движение Me Too, только потому, что я не могла оставаться в стороне от своего профессионального сообщества.

Я считаю себя, я считаю всех прогрессивных нормальных российских кинематографистов, нас всех, вас, частью профессионального мирового сообщества. Сегодня благодаря гаджетам, интернету, всему. Мы же не зря говорим про свободу слова, мы же не зря говорим про права женщин. Кстати говоря вопрос про права женщин — это говорит о том, что права мужчин очень слабые. Потому что при сильных мужчинах вопрос о правах женщин не вставал. Сильные мужчины не допустили бы таких ситуаций ни там, ни здесь. Я вот так считаю.

Т.Д.: Почему здесь нет такой дискуссии?

Е.М.: Почему, ведь была дискуссия.

Т.Д.: Она была. Это было несколько журналисток, наша коллега Екатерина Котрикадзе в частности.

Е.М.: Я следила за этой историей.

Екатерина Мцитуридзе
Екатерина Мцитуридзе,
генеральный директор Роскино

«Я считаю себя, я считаю всех прогрессивных нормальных российских кинематографистов, нас всех, вас, частью профессионального мирового сообщества. Сегодня благодаря гаджетам, интернету, всему. Мы же не зря говорим про свободу слова, мы же не зря говорим про права женщин. Кстати говоря вопрос про права женщин — это говорит о том, что права мужчин очень слабые. »

Т.Д.: Например, если говорить про российский кинематограф, неужели здесь этого не происходит? Или здесь происходит, но здесь не говорят об этом?

Е.М.: Боюсь, что происходит, и не говорят. Но мне эти истории неизвестны, поэтому я за других не готова выступать. В моей профессиональной деятельности здесь таких историй не случалось. Но когда я выступила с заявлением в американской прессе, ко мне стало поступать очень много сообщений, в основном в фейсбуке, в инстаграме, от российских актрис. Но я сказала, что я не буду выступать консультантом по этому вопросу. У каждого своя жизнь, своя история. Есть судебные инстанции. Пожалуйста…

Т.Д.: Вам кажется, что российское общество еще просто не готово к этому?

Е.М.: Даже фейсбук, который свободная зона дискуссии, не поддержал, в принципе, эту тему, как ни странно. Были какие-то одиночные на лентах наших друзей, знакомых, но обществу, видимо, не востребована эта тема еще, мне кажется. Я считаю, что эти страхи… Как говорил, я не помню, Черчилль, что страх страха — самый страшный страх. Или кто-то из американских президентов. Я не помню, боюсь цитировать.

Сложно, но эта инерция есть до сих пор. Но то, что это движение есть, и Россия — все равно так или иначе часть мира. И это движение коснулось и России тоже. Тут надо отделить, конечно. Ни в коем случае нельзя всех под одну гребенку. Если парень сделал девушке комплимент, его сажать в тюрьму безусловно не стоит.

Но насилие, которому подвергаются тысячи женщин во всем мире — оно не прекратилось. Хотя Средние века давно закончились. Безусловно, это должно обсуждаться. Это очень важно. Сильные мужчины — это права женщин. Сильные мужчины должны обеспечить нашу женственность, нашу защищенность. То есть локтями женщины толкаются только тогда, когда вокруг слабые мужчины. Я так считаю.

Т.Д.: У нас одна минута до конца. Последний вопрос. Вам не жалко Кевина Спейси?

Е.М.: Вы понимаете, один из моих любимых актеров — Кевин Спейси. Я преклоняюсь перед его талантом. Эти эпизоды, которые были приведены против него, я бы хотела, чтобы они была разобраны в каком-то судебном варианте, и выданы ответы: было это, не было?

Если это правда, я бы не могла его жалеть, потому что мне будет жалко тех людей, которые благодаря ему, одаренному и талантливому человеку, возможно, в своей жизни прекратили свое развитие и вошли в какой-то стресс.

Екатерина Мцитуридзе
Екатерина Мцитуридзе,
генеральный директор Роскино

«Вы понимаете, один из моих любимых актеров — Кевин Спейси. Я преклоняюсь перед его талантом. Эти эпизоды, которые были приведены против него, я бы хотела, чтобы они была разобраны в каком-то судебном варианте, и выданы ответы: было это, не было?»

Т.Д.: Но тогда вопрос. А Голливуд, Netflix и прочие, которые, не дожидаясь этих разбирательств, его вычеркивают из нового сезона «Карточного домика» и много откуда — это о чем свидетельствует?

Е.М.: Сложно сказать. Мне сейчас отвечать за всех. Я думаю, что, может быть, всегда будут перекосы, когда происходит какое-то движение. Идеально и гладко же никогда ничего не происходит. Хотелось бы, чтобы это было справедливо.

Т.Д.: Спасибо вам. Благодарю, что вы сегодня пришли в нашу студию. Екатерина Мцитуридзе, генеральный директор «Роскино», была сегодня гостьей программы «На троих». 

Авторы сюжета: