Фотография: кадр из видео Василий Уткин / YouTube
На троих
label
Василий Уткин: Соловьев, троллинг и футбол
Гость программы «На троих» в эфире RTVI — блогер, спортивный журналист Василий Уткин. В интервью Екатерине Котрикадзе и Саше Филипенко он рассказал, как у Владимира Соловьева не получилось стать футбольным комментатором, почему сам он вступил с ним в батл «на удаленке», как относится к трансляции записи хоккейного матча Россия — Германия в День Победы, нужны ли зрители российскому футболу и почему, по его мнению, современный спортивный комментарий находится в кризисе.

Екатерина Котрикадзе: Я приветствую международную аудиторию телеканала RTVI. Это «На троих». Как обычно, Екатерина Котрикадзе в московской студии, Саша Филипенко в Петербурге у себя дома на удаленке. И Василий Уткин у нас сегодня в эфире.

Василий Уткин: Здравствуйте.

ЕК: Рады вас приветствовать, Василий. Ютьюб-блогер, журналист, комментатор. Ютьюб-блогер теперь, по-моему, первое.

ВУ: Да, «комментатор» можно не говорить, потому что я бывший комментатор, я давно этим не занимаюсь и заниматься больше не планирую.

ЕК: Ок, об этом Саша вам задаст несколько вопросов, потому что Саша готовился специально именно про комментарий.

ВУ: Хорошо.

ЕК: Ок, а я, конечно, как человек, который не может обойти стороной скандалы, вынуждена начать с вашей ссоры с Владимиром Соловьевым. Простите меня.

ВУ: Почему вы называете это ссорой? Мы никогда не дружили.

ЕК: Честно — я пыталась найти правильное эфирное слово. Как бы вы это назвали?

ВУ: Буллинг.

ЕК: Буллинг со стороны…

ВУ: Троллинг. Взаимный троллинг, скорее всего.

ЕК: Ок.

ВУ: Жесткий троллинг.

ЕК: Давайте так. Есть Владимир Соловьев, если кто не в курсе.

ВУ: Я только что придумал. Это баттл на удаленке.

ЕК: Баттл на удаленке. Но от баттла, кстати, он отказался. Вы его вызвали на рэп-баттл.

ВУ: На удаленке состоялся.

ЕК: Хорошо. Очень мы бодро начали. Давайте я чуть-чуть обрисую ситуацию для наших зрителей, если кто вдруг не в курсе. Хотя я сомневаюсь. Владимир Соловьев, телеведущий федерального телевидения, человек, которого, кажется, знают все в Российской Федерации и даже за ее пределами, почему-то выбрал именно вас, Василия Уткина, после того как вы высказались в эфире телеканала «Дождь» относительно кризисной ситуации в России, связанной с коронавирусом. И началась эта перепалка, скажем так. Яростная критика. Почему именно вас он выбрал, как вы думаете? Что произошло?

ВУ: Этого я точно не знаю, конечно. Но, честно говоря, как я понимаю, Соловьев вообще как-то не считает меня и моих коллег (теперь уже больше бывших) за людей. То есть он уже не в первый раз ополчился против тех, кто как-то связан со спортивными репортажами. Была у него история, когда он упрекал моего коллегу Андронова во всяческой украинофилии и так далее.

Вообще, на самом деле Соловьев, во-первых, очень любит футбол, а, во-вторых, он когда-то очень хотел стать футбольным комментатором, это чистая правда. И его не взяли. Это история, которая происходила на моих глазах. Потому что как раз возник канал «НТВ-Плюс Футбол» и было понятно, что происходит смена поколений. А Соловьев вообще берется за все. И тогда в большей степени, потому что тогда он еще не был главным пропагандистом, а искал хлеба насущного. И вот он считал, что это его будущая работа. И, в общем, на самом деле, человек он злобный и мстительный. Если говорить о генезисе проблемы, то он здесь. Я с этим неоднократно сталкивался и прежде.

В остальном — это чистое совпадение. Я думаю, что просто он не ожидал, что получит отпор. И, кстати говоря, меня очень удручает, что многие коллеги как-то в тоне претензии говорят то, что какой-то очень бессодержательной получилась дискуссия. Я же сказал, что хочу его унизить. О чем можно содержательно говорить с Соловьевым? Я хотел показать, что он даже ругаться не умеет, и я это показал. Вот и всё. Что даже самым главным своим оружием он не владеет. Такие спичечные нунчаки у него вместо оружия.

Саша Филипенко: Василий, я, во-первых, с удивлением узнал, что Соловьев болеет за московское «Динамо».

ВУ: Я тоже не знал. Но теперь это штрих в картину, конечно.

СФ: Я хотел спросить. Это характеризует человека, который болеет за московское «Динамо», или нет. Вашу точку зрения хотел узнать. И как вам кажется, вот эта ваша ссора, выяснение отношений — это такой мини-сериал, который уже подходит к концу, или нас ждет несколько сезонов, и все это будет продолжаться?

ВУ: «Войны не хотим, но к отпору готовы», — был такой советский слоган из какой-то песни. Я же защищался на самом деле. Вот и всё. А так я вообще мирный человек.

ЕК: Вы решили ответить один раз, другой раз и так далее. Вы сказали только что, что у вас особого выбора не было. Но ясно же, что вас с Владимиром Соловьевым разделяет пропасть. Простите мне этот пафос. Но, мне кажется, это самое подходящее слово. Что вы точно не придете к согласию ни по одному из пунктов дискуссии вообще любой — ни спортивной, ни общечеловеческой, ни политической. Вы это делаете для того, чтобы некий хайп продолжался, или вам важно выиграть в этом баттле? Правда важно.

ВУ: Если вы просто сделаете над собой усилие и еще раз послушаете, я же сказал, что я хочу его унизить. Я хочу его унизить, чтобы показать его ничтожность.

ЕК: Это я услышала. А зачем вам это? Зачем вам демонстрировать его ничтожность?

ВУ: Потому что это бросается в глаза. Это должно быть продемонстрировано. Вот и всё. Он должен знать свое место. Он думает, что он король, а он мышь за плинтусом. Только там и следует ему находиться. Неслучайно он ходит в маске с охраной. Вы можете себе представить ведущего одного из главных каналов страны в Америке, в Англии, где-нибудь во Франции, в Японии, чтобы он ходил по своему родному городу с охраной? Такие люди окружены вниманием, уважением, заботой. Иногда им угрожают, безусловно. Бывает такое. И тогда их нужно охранять. Но постоянно, всегда, да еще под прикрытием двух офицеров ФСО — это же стыдоба.

На самом деле, если вы имеете в виду сверхзадачу, я считаю, что слова имеют большую силу. Не в мистическом отношении. На мой взгляд, возможность назвать вещи своими именами — это очень важное качество, сегодня востребованное многократно просто. Так здравомыслящие люди узнают друг друга. И, на мой взгляд, это тоже было очень существенно и важно.

Разумеется, это локальный эпизод. Это не более чем пример. Разумеется, ничего не изменилось в стране, в жизни и так далее. Просто мы продемонстрировали то, что я уже неоднократно сказал. Что человек, которого считают властителем, может быть, дум, королем эфира и так далее, что он ничтожество и не владеет даже простейшими средствами, которые, казалось бы, демонстрирует на людях в студии, у которых фактически чуть ли не руки за спиной связаны, и кляп вынимают изо рта только пока они говорят, отвечают на вопросы, и при этом еще могут микрофон выключить. Вот и всё. Так устроена вся жизнь в стране в области высказывания мнений. Соловьев — апогей, вершина, верхняя точка всей этой истории.

Очень хорошо однажды сравнил Невзоров. Помните, был период, когда Соловьев нападал на Дудя и задавался вопросом — «Боже мой, кто его раскручивает?». А на самом деле раскручивают его потому, что для существования одного Соловьева необходима телекомпания ВГТРК с ее прайм-таймом, с ее эфиром, с ее мощью, с ее студиями и так далее. Вот об этом имеет смысл задумываться. А на самом деле сила в слове, сила в правде. У кого правда, тот и сильней.

СФ: Как вам кажется, Василий, вот этими дебатами можно действительно что-то изменить, или каждый останется при своем? То, что вы так напрямую обращаетесь к Соловьеву, он вообще слышит ли вас? Или ровно так же использует в каких-то своих целях?

ВУ: А для чего люди в футбол играют, борьбой занимаются и так далее? Это словесное единоборство в данном случае.

СФ: В футбол все-таки играют в каких-то более-менее равных условиях — на футбольном поле 11х11, а здесь…

ВУ: Да и здесь равные условия. На самом деле равные. Потому что слово имеет колоссальную силу. В этом отношении условия были равные. Это очень существенно и важно. Это тоже было продемонстрировано, что слово сильнее всего.

ЕК: Хорошо. Если позволите, немножко давайте забудем о Соловьеве и поговорим о другой теме.

ВУ: Слава богу.

ЕК: Дебаты в целом в России. У меня ощущение, что это такой формат общения людей с разными взглядами, по которому истосковалась общественность. Вот Соболь и Собчак дебатировали. Не состоялись дебаты Навальный — Маша Захарова, официальный представитель министерства иностранных дел Российской Федерации. А так хотелось, когда вообще сама мысль, сама идея проведения этих дебатов возникла, когда Мария Захарова предложила Навальному их проведение, общественность была абсолютно шокирована и воодушевлена. В том смысле, что настоящая чиновница против настоящего оппозиционера. В итоге эти дебаты не состоялись. Замечу в скобках. Если вдруг кто-то забыл. Как вы думаете, о чем это говорит? Какой наблюдается тренд? Наблюдается ли тренд того, что в ближайшем будущем все-таки такая политическая здоровая дискуссия возобновится, или это какая-то тоска для вас?

ВУ: Понимаете, я думаю, что дебаты — это не более чем средство ведения дискуссии. По итогам дебатов Собчак и Соболь я читал много мнений о том, что на самом деле, поскольку это не часть, например, выборного процесса, то это не может иметь общественного резонанса. Дебаты — это когда есть повод обсудить и есть условия, на которые согласились стороны. Все остальное… Давайте вспомним, например, из-за чего началась Троянская война. Всего-лишь навсего женщина ушла от одного мужчины к другому. Быт. А вот Троянская война — сколько копий было сломано. Причем, в данном случае, в прямом смысле этого слова.

Поводом может быть всё, что угодно. В обществе существует запрос, наиболее точно формулируемый (может быть, мне просто нравится моя формулировка), на то, чтобы называть вещи своими именами. И властные люди… Даже не властные люди. Люди как раз, видите, готовы. И Захаровой хотелось. Власть устроена так, что она построена на непререкаемости своего авторитета, на необсуждаемости своего авторитета. И так постепенно, постепенно башня из слоновой кости оказалась забором из досок всего-навсего. Куда ни ткни, оказывается, люди на самом деле ничего не умеют.

Министр налогов и сборов затрудняется сделать так, чтобы распределенная уже выделенная помощь была доставлена адресно, хотя, казалось бы, кто это должен уметь, кто это может сделать лучше. В качестве премьер-министра.

Главный пропагандист не умеет обращаться со словами. Или один из главных. Там у них все-таки погоны. Еще поспорить, у кого больше. И так практически во всем.

Президент пытается успокоить народ, что-то ему объяснить. А на самом деле трагедия даже не в том, что он, как некоторые считают, лицемерит, или, как некоторые считают, какие-то еще другие слова… Он просто не знает, что люди хотели бы от него услышать и в чем именно их тревоги. Вот ведь что удивительно. И больше всего в этой связи меня занимает вопрос, действительно ли у нас есть Фонд национального благосостояния. Потому что если бы он был, мне кажется, что, наверное, можно было бы ожидать каких-то других действий от правительства.

То есть всё оказывается видимостью. Это самый существенный вывод кризисного времени, на мой взгляд, которое проверяет всё на прочность.

СФ: Как вам кажется, Василий, власть прислушивается, она видит эти дебаты? И для власти это что? Такая возможность выпустить пар из чайника? Пусть люди, которые вроде как и Собчак, и Соболь ничего не решают, они между собой дебатируют, мы посмотрим со стороны и создадим эту видимость дебатов в обществе.

ВУ: Знаете, Александр, вы немножечко впадаете в крайность, которую я называю крайностью Юрия Дудя. Вот он, например, не может поговорить с Путиным, поэтому он говорит с Венедиктовым о Путине, потому что Венедиктов много про него знает. И как бы задает ему вопросы, чтобы узнать, что думает Путин. Так же разговаривает с Андреем Колесниковым, например, как с представителем Путина, от чего Колесников несколько теряется. Вы мне задаете вопрос о том, что думает власть. Да мне, честно говоря, все равно, что она думает.

СФ: Нет, нет, я спрашиваю, что вы по этому поводу думаете.

ВУ: Извините, по какому именно тогда поводу? Просто вы так развернуто сформулировали.

СФ: Как вам кажется, когда происходят эти дебаты, отношение власти, как она может рассматривать их? Это попытка дать обществу выговориться? И мы понимаем, что в этих дебатах принимают… Когда власть не идет на эти дебаты. Ровно так, как мы видим в случае с Захаровой, когда мы не знаем, почему Захарова отказалась. Мы можем только предположить, почему она отказалась.

ВУ: Ей запретили. Это совершенно очевидно. Другого объяснения этому просто нет. Потому что она не смогла назвать внятно причину отказа. Это может случиться, если только причина отказа лежит вне ее личности, вне ее компетенции. Иначе это могло бы быть сказано абсолютно четко.

ЕК: Она сказала, что ее не устроил формат, что ей не дали возможность выйти за рамки какой-то одной темы. В итоге Навальный сказал, что нет никаких проблем, мы готовы выйти за рамки любых тем. И что она не хочет модератора. В результате так получилось, что ничего не случилось.

ВУ: Катерина, это случай, который многократно описан в русской классической литературе и в классическом советском кино. Это когда, помните, в «Белом солнце пустыни» посланный Абдуллой солдат вылетает из окна, ставни разлетаются в щепки, он поднимается и говорит: «Граната у него не той системы». Понимаете? По поводу формата. Или когда Ноздрев Чичикову рассказывает, что он все спустил, все проиграл. Говорит: «Как же так?» — «Так я ж играл дуплетом. Попробовал бы он играть дуплетом!». Понимаете, неважно, что думает в данном случае власть, Ноздрев или тот самый выброшенный из окна. Совершенно очевидно, что просто они понимают, что происходит, и ищут оправдания. Или даже не ищут, а просто еще раз демонстрируют, что они готовы говорить только совершенно о других измерениях. Это борьба фиолетового с теплым до известной степени.

ЕК: Все началось с того, что вы сказали о том, что государство, мол, зачем ты мне, если не помогаешь.

ВУ: Да.

ЕК: Высказались в этом духе. Если бы вы могли развить эту мысль, расскажите, в каком лично вы, Василий Уткин, оказались положении сейчас в связи с кризисом коронавирусным, в связи с тем, что власти не делают прямых переводов, не дают денег людям. И, в общем, все сейчас в довольно тяжелой ситуации оказались. Что лично вас больше всего волнует в этих обстоятельствах?

ВУ: Во-первых, я скажу, что сейчас ситуация несколько изменилась. В своем последнем обращении Владимир Путин сказал, что, например, будут возвращены налоги за 2019 год самозанятым. Я вот самозанятый. Вернуть мне налог… Он переводится с карты моей и так далее. Вернуть мне налог — вопрос суток. Не более того. Понимаете, я не могу сказать, что я чего-то хочу. Я готов и трудности потерпеть. В конце концов, я не нахожусь в самом сложном положении. Я предприниматель, у меня есть маркетинговая компания, я занимаюсь собственной деятельностью как блогер, как журналист. Канал в ютьюбе и прочее.

Понимаете, здесь же ситуация очень простая. Она предельно простая. Вот я не опираюсь на государство в поисках заработка. Я сам создаю какие-то рабочие места, компанию мы создали и так далее. Ну и хорошо. Мы платим государству налоги. Но сейчас принимается решение о карантине. В чем смысл этого самого карантина? Государство лишает нас свободы предпринимательства на это время. Очень хорошо. Ладно, действительно бывают такие случаи. Конечно же. Война, эпидемия — всё, что угодно. Что же вы дадите взамен? Как же может быть такое, что власть сама делит народ на две части? Вы отобрали у нас то, чем мы живем. Просто без причины. Предложили нам потерпеть. Вы проявляете полное непонимание того, что вы творите. Вообще. Ну как же так? Нас просто не существует.

Кстати говоря, я уж не знаю, какую в этом роль сыграл даже не я, а обильно процитированные мной слова. Я даже не считаю, что они мои. Потому что, не знаю, я, может быть, сравнение с тюрьмой там вставил, что карантин в сущности… Мы как в тюрьме сидим, только еще и платим налоги ЖКХ и сами себя кормим взаперти. А в тюрьме сидят за государственный счет. Даже сравнение я позаимствовал у Дмитрия Потапенко. Я накануне слышал по радио в одной из передач. Это не мои слова. Это просто так получилось, что моя цитата получила хождение. А через пару дней об этом уже и президент заговорил. Видите? То есть слова прозвучали, по крайней мере они были услышаны. Правда, действий мы так и не увидали.

ЕК: Ну, почему? Посмотрим. Может быть, и увидим.

СФ: Василий, как вам кажется, всё ли сейчас делает государство из того, что могло бы сделать. Сейчас широко обсуждается, например, предложение Алексея Навального о «Пяти шагах», которые можно было бы предпринять. Это обсуждалось и в дебатах Собчак и Соболь. Может быть, вы что-то могли бы предложить от себя.

ВУ: Нет, я не могу ничего предложить от себя. У меня нет политической программы, я не общественный деятель. Я могу быть только публикой, как на футболе, которая реагирует, если ей нравится или не нравится. Собственно говоря, я не вижу в этом ничего дурного и предосудительного. Я и на выборы-то не хожу толком чаще всего. И ненавижу эти разговоры о том, что это мой долг. Мой долг — налоги платить. А всё остальное — вопрос моего выбора, в том числе и ходить или не ходить на выборы.

Что касается «Пяти шагов», мне представляется, что программа Навального весьма демагогична, как и почти всё, что он делает. Он тоже испытывает кризис жанра сейчас, потому что, конечно… В частности, эта история про Малышеву — она просто смехотворна.

ЕК: А можно объяснить, почему?

ВУ: Я сейчас договорю. Я хочу сказать, что Навальный даже в этом качестве (и в первую очередь в этом качестве) играет очень важную роль. Он играет роль крайне жгучей специи в любом разговоре. Он многие вещи доводит до крайней степени. Иногда это абсурд.

Что касается Малышевой, то здесь я не считаю, что Малышева слишком много получает на Первом канале. Видите ли, в чем дело. Если мы сейчас несколько отвлечемся от какого-то конкретного наполнения, то Первый канал, и телевидение в частности, тоже очень страдают. Они же тоже лишены свободы предпринимательства. Они вынуждены выполнять функцию обслуживания политической элиты, политических интересов. В силу этого они вынуждены заполнять свой эфир вещами, которые не могут иметь коммерческой отдачи. И здесь работает тот же самый принцип…

Вы же знаете прекрасно, что телевидение не живет на доходы от рекламы. Их распределяют в сущности между телеканалами, кто сколько получит для саморекламы, сколько она будет стоить. Это то же самое лишение свободы предпринимательства, за что полагается компенсация. Это сродни той компенсации, которую мы, предприниматели, сейчас могли бы ожидать за то, что мы не можем работать сами в полном объеме и кормить себя сами.

Как вы при этом относитесь к чьей-то пропагандистской деятельности — это ваше дело. Но Малышева пропагандистской деятельности не ведет. Во всяком случае, получает деньги она не за нее. Она топовый ведущий. Она вообще даже не врач. Она, конечно, врач по образованию. Ну, я по образованию учитель русского языка, например. Ну и что?

ЕК: Ой, что вы говорите!

ВУ: Вот я зарабатываю деньги на ютьюбе, я зарабатываю деньги как журналист. Может быть, как шоумен. Могу еще зарабатывать деньги как пресс для квашеной капусты. Но просто будет очень дешево, долго и скучно. Но, тем не менее, так уж я… Малышева — телезвезда. Она что-то там заработала. И, вы знаете, где жить, где купить и так далее — это вообще право, гарантированное Конституцией. Я ненавижу постановку вопроса — «чтобы не было богатых». В этом вопросе нужно быть очень щепетильным. Особенно, если ты выступаешь за благоденствие людей.

ЕК: Значит ли это, что Алексей Навальный, главное лицо российской оппозиции, что он стал неразборчив?

ВУ: Он и был неразборчив. Он и должен быть неразборчив. Понимаете, когда я наблюдаю за дискуссией, допустим, Любови Соболь, его сподвижницы, и Ксении Собчак… Я сейчас буду говорить не очень приятные вещи, но мне кажется, что люди, которые сами говорят неприятные вещи про кого-то, должны быть терпимы к этому. Я с большой симпатией к Навальному отношусь. И я же сказал, что он — острая специя. Я люблю острое. И жгучее тоже люблю. Вообще, я люблю хайп. Я журналист.

Но понимаете, в чем дело? Соболь же беспомощна в дебатах. Вы любите собак?

ЕК: Да.

ВУ: Вы знаете, у меня всю жизнь были кошки. В какой-то момент у меня появилась собака — маленький норвич-терьер. Она сейчас у меня под ногами.

ЕК: Мы его видели!

СФ: Мы его видели.

ВУ: Да, я обратил внимание на то, что когда она у меня завелась… Естественно, для меня это было новое ощущение. Но так получилось, что я очень высокого роста, и я всю жизнь пока много пользовался общественным транспортом (сейчас очень нерегулярно), бился головой о всякие поручни, о притолоки при входе в общественный транспорт и так далее. Моя собака за полгода жизни только на моих глазах побилась головой о такое количество углов и всего остального, и ей было все по барабану. Почему? Да потому что она терьер, понимаете? Она терьер, она охотничья собака. Пусть она и маленькая, но эти терьеры выращены были для того, чтобы на фабриках охотиться на крыс. Как и йорки, кстати, которые сейчас сугубо декоративны. Соболь — чистой воды терьер. Ее задача — видеть цель, у нее чувствительная к боли голова. Она вгрызается. У нее не должно быть широты взглядов. Она прославилась как расследователь, понимаете? Очень упрямый человек, жестко идущий вперед, не обращающий внимания на угрозы своим близким, родным, не боящаяся показаться смешной. Потому что как ее выносили на диване из избиркома — это в первую очень гомерически смешно, конечно. Просто смешно. Что там было сидеть на этом диване дальше? Чтобы доказать что?

И самая яркая полемика Соболь, когда она повторяет на заседании районной избирательной комиссии… помните, был эфир в интернете?

ЕК: Конечно, конечно.

ВУ: Очень запоминающийся эфир. Мало того, героический эфир. Но это ни одного раза не полемика. Ни одного раза не полемика и не дебаты. У меня дедушка тоже был учитель словесности. И он был очень большой поклонник Маяковского. А Маяковский был мастер троллинга. Он прекрасно реагировал на какие-то слова, которые говорились ему из зала. Мог кого угодно поставить на место. Но однажды ему сорвали вечер. Были такие поэты, они назывались «Ничевоки». Потому что у них не было ничего святого, как они говорили. Или что-то в этом роде. И они пришли сорвать вечер Маяковского и сорвали его. Знаете, как? Они просто сели в первом ряду. Там их было 8 или 12 человек. Как только Маяковский открывал рот, они вставали и говорили: «Мы ничевоки, мы пришли сорвать ваш вечер». И сорвали. Не ввязываясь в дискуссию, не обзывая никак. Просто. Вот Соболь в разговоре с Собчак была как патефон: она повторяла одно и то же. Хорошо, это нормальная миссия. Но, понимаете, это не дебаты. Наверное, она была бы очень хорошим правозащитником, я так думаю.

СФ: Василий, а вам Собчак показалась убедительной в этих дебатах?

ВУ: Значительно убедительнее Соболь, безусловно. А вообще, я не очень понимаю, кто и зачем позвал ее на дебаты. Потому что, опять-таки, я не очень понимаю, в чем позиция Ксении Собчак. Она, по-моему, пришла на дебаты для того, чтобы показать, что ее неверно поняли, что ее неправильно толковали и, вообще говоря, передергивают смысл сказанных ею слов. Иногда Ксению бывает сложно понять. Выборы это показали. Не слишком много народу поняли, чего она хотела добиться, и не проголосовали за нее. Правда же? Это тоже проверено техникой и математикой.

ЕК: Вы сейчас сказали — «я буду говорить неприятные вещи».

ВУ: Про Соболь я говорил неприятные вещи.

ЕК: Да. Я хотела бы вас спросить.

ВУ: Вы думали, что я скажу, что она дура, что ли? Нет, она не дура. Нисколько не дура. Но просто это не дебаты.

ЕК: Я хотела скорее сказать о вас как о человеке, который за многие годы (за последние годы) зарекомендовал себя как Василий Уткин, готовый к критике в адрес тех или иных людей. У нас есть целая серия ваших перепалок. Например, Соловьев — это только один пример. Есть ваша перепалка с Тиной Канделаки. Вообще, вы высказываетесь очень прямо и иногда очень жестко.

ВУ: Вот Тина Канделаки — самая настоящая дура. Правда. Это самая большая ее тайна. Чистой воды.

ЕК: Давайте все-таки, знаете, о вас, Василий, если позволите. Зачем вам это? Зачем вам говорить о людях, например, в оскорбительном ключе? Ведь в итоге это отражается на впечатлениях людей о вас, о талантливом журналисте.

ВУ: Пускай отражается.

ЕК: А почему вы это делаете? Вам это доставляет некое удовольствие? Как так получилось, что вы периодически оказываетесь втянутым в некие скандалы, какие-то разборки, перепалки? Вы же задумывались об этом?

ВУ: Нет, не задумывался. Абсолютно. Вы знаете, я очень часто слышу, что у меня скверный характер и так далее. Но, вы знаете, у меня 21 год работает водитель, 20 лет одна и та же женщина помогает мне по хозяйству. Я не люблю слово «домработница». И еще я 20 лет работал в одной комнате с кучей людей, коллективом комментаторов «НТВ-Плюс». Собственно говоря, это довольно амбициозное такое помещение, где все хотят получить назначение на одни и те же матчи. Вы знаете, так что не нужно меня называть… Я всё время себе это говорю и понимаю прекрасно, что моя слава иная несколько преувеличена. Ну, ничего страшного в этом нет в конце концов, понимаете? Это оборотная сторона известности. Кому что запомнилось. Такие вещи запоминаются, безусловно.

СФ: Раз уж мы заговорили про телевидение, может быть, чуть-чуть хотел бы поменять местами наши блоки, о которых хотелось бы поговорить.

ВУ: Извините, пожалуйста. А какой бы вы нашли… Просто интересно, чисто словесный вопрос. А какой бы вы нашли необидный синоним слова «дура»? Это явление, понимаете? Бывают глупые люди.

ЕК: Неразумная.

ВУ: Нет, дура — это антоним нормальности. А разумный — это уже более чем нормальный.

СФ: Насколько я понимаю, здесь, Василий, идет вопрос этики. Это ваша коллега, с которой вы работаете.

ВУ: Она мне не коллега.

СФ: Уже нет.

ВУ: И не была коллегой. Если считать менеджмент… Менеджеры бывают очень разные. Но опять — что она за менеджер? Она обслуживает государственные интересы. Компания «Апостол» была продана за гигантские деньги и умерла тут же практически. Это типичный обнал. Ее деятельность на канале «Матч ТВ» — это посмешище просто.

ЕК: Василий, а ведь когда дело доходит до личных оскорблений, ведь тогда уже какие-то разумные аргументы теряются? Ведь тогда человек, который этими оскорблениями…

ВУ: Она назвала меня «жиробасом». Этому слову точно есть корректные синонимы. А вот слову «дура» другого синонима нет.

СФ: А вы не тоскуете? Если представить себе какую-то удивительную картину, что на какую-то большую аудиторию будет демонстрироваться матч «Реала» и «Барселоны», это будет «Матч ТВ» или «Первый канал», вы не тоскуете по тем временам, когда вы могли работать для большой аудитории с большими матчами?

ВУ: Я об этом часто вспоминаю. Но это и есть часть моей жизни, во-первых. Если вы имеете в виду оказаться в центре внимания каким-то образом, то тут как раз комментарий — очень своеобразная работа, потому что никто не включает телевизор, чтобы посмотреть комментатора. Там не пишут…

СФ: Это был следующий вопрос.

ВУ: Работа комментатора учит скромности. Это очень важно. Комментатор — не главное действующее лицо. Это сугубо второстепенное. В том действии, в котором он участвует. Оказаться в центре внимания, как вы видите, получается и иными способами, если уж это было бы такой сугубой задачей.

СФ: Я как раз хотел об этом спросить. У меня просто складывается впечатление… Я не знаю, интересно это кому-то или нет. Я очень люблю Чемпионат Италии. И, как правило, смотрю с итальянскими комментаторами, с Роберто Скарпини, потому что мне кажется…

ВУ: Вы сноб.

СФ: Я хочу объяснить почему, перед тем как мы убедимся в том, что я сноб. Мне кажется, что просто в итальянской традиции комментаторы занимаются тем, что комментируют матч. И есть такое правило, что даже если ты не видишь, что показывают по телевизору, ты должен, как в радиотрансляции, понимать, что происходит. И в России часто я слышу, как комментаторы во время игры пересказывают фильм «Филадельфия», долго рассуждают по поводу того, хороший актер Том Хэнкс или плохой. В это время проходит 3-4 атаки. Потом они говорят, что матч скучный. И в этот момент мне кажется, что российские комментаторы часто занимаются аналитикой во время комментирования. И мой вопрос, я к нему подхожу: это такая русская школа комментария или… Как это годами сложилось? У вас есть такое ощущение? Или все же проблема в том, что я сноб и ничего не понимаю?

ВУ: Я хотел было вам ответить, что школа не может заключаться в том, чтобы что-то делать плохо. Потому что школа — так или иначе разновидность искусственного отбора, но имитирующего естественный. Но я, с другой стороны, сейчас подумал, что вряд ли это имеет смысл говорить, потому что же существует, например, школа кулинаров, которая готовит для общепита. Это же надо уметь, понимаете, иногда. Это же надо уметь сделать такое, например, с гречневой кашей или вот так пожарить картошку, как это делают в столовых, понимаете?

Я никогда не думал, что можно испортить сосиски варкой, но, оказывается, это тоже возможно. Тоже в своем роде школа. Но если говорить серьезно, то, во-первых, когда речь заходит о критической оценке, всегда нужен конкретный пример. Критика не бывает общей. Я согласен с тем, что уровень комментария сейчас очень упал. Но это двоякий процесс. Могу вам его объяснить. Он сугубо профессиональный. Даже Кате понравится мое объяснение.

Во-первых, комментаторы, которые сегодня работают на телевидении, лишены конкуренции. Это закрытый цех. В то время, когда мы управляли «НТВ-Плюсом», это был открытый цех. Мало того, это не было единственной площадкой. Это было значительно в большей степени открыто для конкуренции и появления новых имен.

А сейчас это накладывается еще и на то, что появилась совершенно новая публика. Вы знаете, я три года назад со своими коллегами Гридасовым и Мининым сделал такую Школу спортивной журналистики. По-другому ее трудно было назвать. Безусловно, это одна из школ. И параллельно так получилось, что я еще сначала думал, что просто развлекусь. Я стал содержать любительскую футбольную команду — «Эгриси». И, в общем, и те, и другие ребята, которые туда ходили, там были мальчики, они примерно ровесники, но несколько из разных слоев общества.

Я убедился в том, что из них половина не смотрела фильм «День выборов». Я убедился в том, что мои цитаты из «Места встречи изменить нельзя», которыми я иногда могу разговаривать целыми вечерами, они смотрятся просто как мои слова, они этого не знают. И поэтому сейчас, когда комментатор в спортивном репортаже, для того чтобы зацепить аудиторию крючочком, цитирует фильм Данелии, который на самом деле фильм Гайдая… это той аудитории, которая сегодня уже составляет важнейшее ядро зрителей футбола — это попадает мимо них. Я уж не говорю о том, что способ смотрения футбола изменился за это время.

Но это на самом деле тоже оборотная сторона конкуренции. Поэтому совершенно всё очевидно. Александр, скажите мне, пожалуйста, у вас только фамилия украинская или вы все-таки украинец?

ЕК: Белорус.

ВУ: А, вы белорус.

СФ: У меня все крови есть.

ЕК: Но вообще белорус.

ВУ: Дело здесь не в крови. Просто, вы знаете, украинский язык… И, мало того, украинский и белорусский язык интонационно чистой воды копии итальянского в смысле распевности. Так что, я думаю, может быть, в распевности итальянской речи вам слышится что-то родное. Я никогда не забуду…

ЕК: Тебя реабилитировал Василий Уткин сейчас.

ВУ: Я никогда не забуду свои впечатления с молодым Андреем Шевченко, когда он приехал в Милан. Было совершенно незаметно интонационно, как он переходит с итальянского на украинский. Вообще.

СФ: Может быть, я плохо сформулировал. Мне в этом смысле кажется, что часто все-таки российские комментаторы (и мне кажется, что это изменилось в последнее время) занимаются аналитикой прямо во время матча. Им совершенно не интересен стал футбол. Они не комментируют матчи.

ВУ: Так это и происходит потому, что нет конкуренции. Можно указать на ошибку, но не происходит замены. Все равно топовый комментатор за то, что у него большая зарплата и статус, получит снова «Милан», а не «Сассуоло» и не «Осасуну», понимаете? Вот и все.

ЕК: О чем вы говорите?

ВУ: Это футбольные команды.

ЕК: Саша начал говорить о комментаторах и комментариях в спорте. Давайте уже добейте эту тему, ребята. Я послушаю.

ВУ: Смотрите, Катя. То, что я объяснял Александру. Разве вы не замечали, что… Смотрите, как вы считаете, у Пивоварова высокие рейтинги в ютьюбе?

ЕК: Да, очень. Конечно.

ВУ: Посмотрите. Ведь то, что он сейчас делает по воскресеньям — это же в сущности формат такой информационно-аналитической программы, да? Это такие авторские итоги недели. Абсолютно расхожий жанр, который есть почти везде на телевидении. Но почему такие блеклые авторы? Почему этот закадровый голос с написанным текстом не меняется ни на что вообще?

Обратите внимание, люди, которые работают на телевидении давно, они очень редко имеют успех на ютьюбе. Успех на ютьюбе имеют те люди, которые приходят туда, уже будучи легендами, или с какой-то темой. А вот просто — получается, что не так.

Потому что тоже, опять-таки, люди хотят потреблять не только другие мысли, другие темы, более открытые. Они хотят еще и другие жанры, они хотят употреблять другие интонации, они хотят употреблять другие метафоры.

Когда я комментировал активно, я могу сказать, что я не пропускал блокбастеров, потому что я понимал, что если просто одного факта, что это посмотрело огромное количество людей, достаточно мне, для того чтобы, ввернув сравнение из этого фильма или с этим фильмом, я буду понят, понимаете? Поймут люди, что я имею в виду.

ЕК: Да.

ВУ: Это оборотная сторона конкуренции. Это оборотная сторона работы на спрос. Это просто приводящая мышца всего этого. Она отмерла.

СФ: И в этом смысле я хотел спросить. Неужели у вас сердце кровью не обливается и вам не хочется вернуться, для того чтобы сказать: «Ребята, давайте…»

ЕК: «Ребята, отойдите».

ВУ: Я не ответил в сущности на ваш вопрос, когда вы мне сказали, что я вернулся на «Матч», хотя обещал там не работать. Понимаете, в чем дело? Я не очень люблю говорить о будущем, потому что непонятно, что будет в будущем. Возвращаясь к той самой истории, когда я сказал, что работать с Канделаки было бы стыдно. Ну, хорошо. Стыдно, да. Но, в конце концов, поработав на «Матче», я ни у кого ничего не украл, я никого не обманул и так далее. Я могу сказать, что я дал им шанс. Я посмотрел, что из этого получится. И ничего не получилось, видите? Вот видите, я попытался убедиться, и все равно ничего не вышло.

А то, что я тогда написал про работу под начальством Канделаки — так я полностью прав оказался, понимаете? Это просто можно даже сейчас написать и про «Матч», и про Канделаки. Вот и всё. И зачем нужно сейчас рассматривать только вопрос о том, что я потом в конце концов передумал? Это составная часть свободы воли. Я, может быть, когда-нибудь и буду еще менеджером в СМИ, но дело в том, что я не вижу ничего, что я бы не мог делать сейчас, оставаясь самим собой.

ЕК: В ютьюбе?

ВУ: Да. У меня есть… я не люблю слово «ученики», потому что это неправильно. Но у меня на канале появляются новые лица. Я привел их в профессию, группу новых людей. Я участвовал в этом, потому что из тех ребят, которые учились в нашей Школе спортивной журналистики, человек пять комментируют футбол в разных учреждениях. На телевидении работает половина из двадцати поступивших, кому было интересно в той или иной форме.

У меня у самого редакторами работают на разных проектах три моих ученика из Школы спортивной журналистики. Это все происходит, понимаете? У нас сейчас документальный фильм об истоках того, почему в Дагестане люди занимаются борьбой, собрал уже почти 550 000 на ютьюбе. Двухчасовой фильм. Не самая очевидная тема. Почти два часа фильм. Кстати, Влад Пушкарев был режиссером. Парень, который там работает в кадре, он не взят откуда-то из медиа. Этот парень когда-то работал на средней менеджерской позиции в «Газпроме», такой менеджер среднего звена. Он потом играл у меня в футбольной команде. Параллельно почему-то решил поступить в нашу школу. Это все одновременно произошло. Я не знал, когда мы принимали у него тестовые задания, что он еще и будет в моей команде играть.

ЕК: Вы себя чувствуете реализованным, Василий? То, что вы рассказываете, я смотрела, например…

ВУ: Да мне самому себе завидно.

ЕК: Да?

ВУ: Да! Понимаете, если бы тогда, когда происходила вся история с началом «Матча», если бы тогда ютьюб был настолько уже самодостаточной площадкой, да я бы не задумался даже. Я бы стал этим заниматься сразу же.

ЕК: Хорошо. У меня тогда вопрос по поводу спортивного телевидения в России. Ведь все-таки есть определенная специфика. Поправьте меня, если я не права. Потому что, может быть, я не знаю некоторых деталей. Но насколько я могу судить, исходя из опыта, ты не можешь, например, просто так транслировать матч «Барселоны»…

ВУ: Да, не можешь. Это нарушает права собственности.

ЕК: Да. Можно только на телике, который купил для этого права и заплатил за это кучу денег. Соответственно, все-таки есть ограниченность возможностей. И есть российское спортивное телевидение, которое смотрят, несмотря ни на что. Извините меня за эту тавтологию. Смотрят как минимум потому, что именно на телике, купившем права, можно увидеть те самые долгожданные заветные матчи.

ВУ: Вы очень правильно рассуждаете, но вы заблуждаетесь. Ситуация уже очень давно изменилась. По сравнению с золотыми временами, на спортивном телевидении сегодня, например, нет всего топового футбола. Англию показывает «Okko Спорт», Испанию и Италию показывает «СилаТВ», которая ныне называется Telesport. Показывает наряду с телевидением. Но, тем не менее, права в интернете.

Олимпиада была полностью показана тоже на Telesport. Топовые спортивные события у «Матча» забирает Первый канал. На самом деле «Матч» не выполняет и не ставит перед собой эту задачу. «Матч» — это показ людям, которые содержат спорт: «Ребята, ваши деньги здесь. Вот, смотрите. Турнир состоялся. Он был. Вот ваша реклама бортовая. Мы разместили. Всё нормально, всё хорошо». Вот всё.

Вы знаете о таком блогере Жене Саввине?

СФ: Я знаю.

ВУ: «Красава».

ЕК: Я знаю. Его снимал Пивоваров. Я поэтому его знаю.

СФ: Да.

ВУ: Да. Вот есть «Красава». Он собирает миллионы просмотров, разговаривая с футболистами. Понимаете, все эти футболисты так или иначе бывали персонажами, гостями, объектами разговоров на телеканале «Матч». Ни одна программа на телеканале «Матч», даже побывавшая в тех же местах, не собрала такого количества внимания, цитируемости. Я избегаю слова «просмотры». Все-таки там не ютьюб, там по-другому всё считается.

ЕК: Конечно.

ВУ: О чем же это говорит? Это говорит об архаичности, о том, что на самом деле это задумывалось как монополия, но это не является монополией. Не является по факту.

СФ: Я бы хотел вернуться к теме, с которой мы ушли. Мы говорили про коронавирус и спорт. Как вы считаете, должен ли сейчас перезапускаться спорт? Когда, по вашему мнению, нужно возобновлять Чемпионат России по футболу? Нужно ли?

ВУ: Я считаю, например, что Дана Уайт, который в минувшие выходные провел первый турнир UFC (бои без правил), человек года в мире. Если оставить за скобками врачей, которые борются с инфекцией, он — менеджер года 100%. Потому что этот человек в своем роде победил вирус. Потому что все на своих местах: кто-то бережет здоровье, кто-то поставляет маски, кто-то врач, а кто-то в этих условиях, идя путем проб и ошибок, пытается его сохранить, понимаете? Тем более, в данном случае спорт вообще может сыграть довольно рыцарственную роль, потому что без спорта, например, не могут работать букмекеры, которые являются таким кошельком спорта. Без спорта не могут работать СМИ, без спорта скучают люди в большом количестве. Без спорта скучает индустрия развлечений. И так далее. Которая тоже дает огромное количество рабочих мест. Это очень важный поступок.

Понимаете, человек сумел, сначала добиваясь проведения турнира в свои сроки, набил все шишки, ему прямо запретили проводить бой с участием Хабиба и Фергюсона. Потом всё это сдвинулось. Оказалось, что у Хабиба с пересечением границ возникли трудности, нашли другого соперника. Состоялся один из лучших турниров вообще в истории UFC. Состоялся в замкнутом пространстве. Вообще на острове хотел проводить. Он нашел способ, понимаете?

ЕК: Значит ли это, что Александр Лукашенко, который не запретил проводить футбольные матчи в Беларуси, молодец?

ВУ: Вот если бы нашелся человек, который бы доказал не запрещающему проводить матчи Лукашенко, что это можно сделать с минимальным риском, не большим, чем для людей, находящихся на самоизоляции или в каком-то еще виде, вот тогда бы это было сопоставимо. Но не нужно путать человека, который вслепую нашел путь к успеху, с человеком, который выключил свет в комнате. Это разные вещи.

СФ: А в этом смысле вы как-нибудь объясняете? Скажем, в том же Чемпионате Белоруссии, насколько я понимаю, прошло 8 туров. Там 16 команд, по-моему. Это значит, что они сыграли 50 с чем-то игр. 22 человека на поле. И среди игроков в Чемпионате Белоруссии, слава богу, нет до сих пор никого, кто заразился бы коронавирусом.

ВУ: Что значит «слава богу»?

СФ: Слава богу, что никто не заразился. И хорошо, что они играют. Притом, что мы понимаем, что спортсмены как раз на пике формы. Я не знаю, на пике ли формы футболисты в белорусских клубах сейчас. Они наоборот подвержены, их иммунитет ослаблен.

ВУ: Я могу сказать, что я знаю совершенно не понаслышке — там играет довольно большое количество футболистов-россиян. Я знаю, что очень многие не хотели бы играть. Поскольку чемпионат не остановлен, они не могут просто отказаться, потому что тогда они потеряют заработок. Насовсем. Скорее всего, еще будут оштрафованы. Это очень иезуитская ситуация, понимаете? И я даже не готов обсуждать, что из них никто не заболел. Во-первых, они молодые здоровые люди. Во-вторых, опять-таки, ведь вопрос же в том, что карантин не борется с эпидемией, карантин сохраняет систему здравоохранения. Если ее не беречь, если не считать заболевших, тогда и проблемы тоже не возникают: ну болеют люди и болеют, мучаются и мучаются. Если вам это всё равно, тогда какая разница? Вот и всё. А то, что из футболистов никто не заболел, я, во-первых, не следил за этим. Это не значит, что этого нет. Просто я не знаю.

СФ: Просто возвращаясь к моему вопросу, я не услышал ответ. Могли бы вы повторить? Нужно ли сейчас возобновлять Чемпионат России, как вы считаете, или нет?

ВУ: Если говорить о том, чтобы идти путем Даны Уайта, нужно делать все, чтобы это возобновилось, потому что это сохраняет бизнес, сохраняет рабочие места, дает людям надежду на то, что все проблемы конечны. Удастся ли это сделать — это вопрос колоссальной сложности. Тем более, что в случае с Чемпионатом России это, пожалуй, один из самых сложных для возобновления чемпионатов, потому что, понимаете, если сейчас принять решение о том, что его нужно возобновить, не удастся это сделать раньше двадцатых чисел июня. Это просто будет невозможно. Хотя бы потому, что иностранные футболисты находятся сейчас за границей. И по правилам, принятым Российской Федерацией, они должны выдержать двухнедельный карантин. То есть они не приступят к тренировкам еще две недели, после того как будет принято такое решение.

По существующему календарю, по существующей традиции новый Чемпионат России начинается в середине июля. То есть с точки зрения существования индустрии, с точки зрения того, чтобы люди получали удовольствие и эмоции, которые им сейчас очень нужны от того, что они смотрят футбол, возможно, стоит новый чемпионат начать на 2 недели раньше, например, или на неделю раньше.

ЕК: Но в любом случае на этом чемпионате не будет зрителей ведь, Василий. Это очевидно. С учетом всех мер, принимаемых в эпоху коронавируса, согнать стадион людей… Я даже не могу себе вообразить. Рассадить их таким образом, чтобы они соблюдали социальную дистанцию, наверное, это фактически невозможно осуществить. То есть в любом случае, даже если возобновится чемпионат, он будет возобновлен без аудитории.

ВУ: Если вы голодны и у вас есть кусок хлеба, но нет масла, вы будете ждать, пока на него намажут масло?

ЕК: То есть даже эмоции, транслируемые с экрана — это уже достаточно для…

ВУ: Как показать. Можно показать гораздо красивее, понимаете? Вот, например, когда один из самых знаменитых боев в том же самом UFC, коль скоро я уже приводил это в пример, бой Хабиба с Конором Макгрегором, представляете себе, какой это совершенно колоссальный ажиотаж, ключевой момент схватки, когда Хабиб применяет удушающий прием, и вот так рука Хабиба на шею Макгрегора, а Макгрегор вот так хлопает по руке, дескать, «всё, я сдаюсь». А если бы вы еще и услышали звук этого хлопка? И что они при этом сдавленно друг другу говорят, как они дышат. Аудитория все это съедает. Но это же дико круто, понимаете? Во всем есть крутизна.

СФ: Я боюсь, что если мы будем слушать Чемпионат России, то многих детей придется отвести от экранов довольно далеко.

ВУ: Ничего. Они соберутся в другом месте. Они все эти слова знают, я вас уверяю.

ЕК: Отец Саши Филипенко сейчас заговорил. Слушайте, а все-таки есть еще одна скандальная история, которую я не могу не уточнить с вами, Василий. Вот 9 мая тот самый неоднократно упомянутый уже «Матч ТВ» показал записной хоккейный матч, в котором Россия одерживает победу над Германией.

ВУ: Что-то тут удивительного?

ЕК: Вообще, с учетом того, что… Насколько понимаю, очень много повторов было вообще во всех спортивных эфирах. Потому что ничего не происходит — а что им еще делать? Конкретно об этом хоккейном матче написали, мне кажется, все средства массовой информации, кому не лень. Как вы считаете, это ошибочный подход или такой немного, может быть, патриотичный, но уместный в такой день?

ВУ: Понимаете, лучшие программы «Матча» проигрывают по рейтингу даже телеканалу «Карусель». Потому что за спортом принято смотреть в живом эфире. Это самое главное, самое интересное. Поэтому в принципе там была концепция — в День Победы мы показываем самые главные победы российского спорта за последнее время. Олимпийская победа хоккеистов — это великая победа, потому что к этому шло поколение хоккеистов довольно длительное время. Так получилось, что там была Германия. Почему на основании того, что это день победы над фашистской Германией, почему на основании этого не показывать олимпийскую победу? Я совершенно этого не понимаю. Я, кстати, не понимаю пренебрежительного отношения к этой победе. Многие говорят: «Ну кого мы там обыграли?». Понимаете, суть спорта в том, что соперников не выбирают. Победи того, кто перед тобой. Это и есть спорт. Поэтому в данном случае пресса демонстрирует свое неизбежное следствие свободы… Пресса поверхностна. Ничего ужасающего и страшного в этом нет.

Мало того, я считаю, что… Сначала же было запланировано, чтобы эта олимпийская хоккейная победа была перед обращением Путина. Я считаю, что это было бы единственно правильным, потому что, вообще-то говоря, если выражать ощущения, то это была победа в Корее в городе Пхенчхане, и все смотрели ее рано утром по московскому времени, когда она и происходила. Кстати, я проспал. Очень жалею.

СФ: Насколько я понимаю, претензия в том, что можно было бы показать победу над канадцами или победу над американцами.

ВУ: Выбираете тему в данном случае вы, а телевидение в данном случае ничего не выбирает. Оно показывает победу, как и предполагалось в День Победы. И в том, чтобы избегать показа матча против Германии в день победы над Германией, ровно столько же лицемерия, как и в том, чтобы в силу этой победы ставить ее.

ЕК: Обратите внимание, вот сейчас Василий Уткин оправдал решение руководства «Матч ТВ». Это исторический момент. Его надо записать.

ВУ: Да, совершенно верно. У меня на «Матче» много друзей работает.

ЕК: У нас заканчивается время. Но нам есть о чем важном спросить. Например, вы упомянули клуб. Вы как-то ставите ударение — «Эгриси». Я бы сказала «ЭгрИси». Не знаю. Потому что мне показалось, что это грузинское слово.

ВУ: Да, это грузинское, совершенно верно. Мало того, основатель команды — сван.

ЕК: Я знаю, да. Я читала. Смотрите, у вас есть еще и вот эта ипостась деятельности. Я видела пару серий, например, этого документального сериала, где вы занимаетесь командой, где разные у вас конфликтные и неконфликтные ситуации, где есть победы и поражения.

ВУ: Прям бальзам льете на мое сердце.

ЕК: Хотелось бы в этой связи спросить у вас. Василий Уткин, человек, который занимается самым разным в спортивной деятельности. Вы теперь не только журналист, не только блогер. Вы еще управляющий президент команды, вы занимаетесь воспитанием нового поколения. Будущего российского футбола, Василий. Самый банальный вопрос из всех, который можно задать. Но, тем не менее он очень многих волнует. С учетом того, что вы как-то занимаетесь любительским клубом, занимаетесь молодыми ребятами. Вы видите, что будущее существует? Или с учетом дикой коррупции, бесконечных скандалов, каких-то бесконечных потоков грязи и мерзостей мало шансов, на ваш взгляд?

ВУ: Понимаете, конечно, любительский футбол, которым я занимаюсь, никакого отношения к будущему российского футбола не имеет. Но, тем не менее…

ЕК: Мне надо было красиво задать вопрос.

ВУ: Это хобби мое. Я это очень люблю. Понимаете, на самом деле, если вы посмотрите на страну, где футбол родился и процветает сейчас наиболее успешно — в Англии. Поскольку Великобритания — изобретательница футбола, поэтому у нее четыре места в федерации футбола. У каждого отделения. Так вот, в Англии люди болеют не только за команды премьер-лиги. У них в каждом городе есть своя любимая команда, где они живут, где они родились. И там заполняются все стадионы так или иначе. Почти все. Потому что людям нужны живые эмоции. Вот и всё. Российский футбол, к сожалению, давно их не поставляет. Вот в чем дело. Не потому, что он хорош или плох, а потому, что он просто их не поставляет. Он не для этого предназначен. Он не в этих условиях существует. Он полностью независим от того, проявляет к нему интерес публика или нет, нравится он публике или нет. Он ничего не несет ей таким образом. Вот в чем беда. В этом смысле он несильно отличается по своему устройству. Там есть выдающиеся люди, там есть и подвижники, есть и выдающиеся игроки. И были, и будут. Просто все меньше. Но сам по себе он не приносит людям того, ради чего они на стадион в принципе должны идти. Он не приносит им раскрепощения, он не дает им веры в то, что где-то удаль, молодечество какое-то и так далее приносит успех, которого не достает им в их обычной повседневной офисной или домашней жизни. Вот когда это будет происходить, тогда и футбол будет расцветать.

И в этом отношении любительский футбол как место, где играют какие-то футболисты, конечно, не является ни кадровым резервом, ни чем. Он просто является поставщиком этих самых эмоций. В Москве до недавнего времени было больше 1000 команд. А в каждой команде человек 30 числится. Представляете, какое это количество народу? И это люди, которые еще и скидываются деньгами, для того чтобы играть в футбол. Кстати, совсем недорого. Потому что я неоднократно считал, что для того чтобы скинуться вдвадцатером на футбольную команду в тех объемах, которые требуются для участия в футбольном турнире, это примерно стоимость трех бутылок пива. Если учесть, что за эти деньги ты проводишь четыре уикэнда, четыре выходных дня в месяц и при этом еще хотя бы раз в неделю собираешься потренироваться, обменять это на три бутылки пива — боже мой, это просто самое правильное, что можно сделать. Не говоря уже о том, какую эмоциональную отдачу ты от этого получаешь. Вот и всё. Поэтому здесь тоже некоторая путаница происходит. Это всего лишь хобби. Но я везучий человек, у меня хобби совпадает с профессией.

ЕК: Хорошо. Но все-таки о будущем российского футбола.

ВУ: Меня не волнует будущее российского спорта, потому что меня вообще не очень интересуют границы. Спорт как таковой очень интересен. А может ли быть российский спорт конкурентной частью мирового спорта — послушайте, меня российский автопром в этом отношении тоже не беспокоит. Пусть делают, что хотят, если продается, если есть потребители и так далее. Я выберу себе машину, которая едет. У меня, кстати, нет машины. Но я выберу себе, какая мне удобна, я не буду думать, где она произведена. Если она в России — очень хорошо. Если не в России, значит с нее будут выплачивать какие-то таможенные пошлины и так далее. Я найду футбол, который я хочу посмотреть. Может ли российский футбол конкурировать за мое, зрителя, время — это вопрос, который нужно задавать не мне и не вам. Только самому российскому футболу. Вот и всё.

ЕК: Но когда вы смотрите матч, вы же болеете за Россию?

ВУ: Я болею за наших, когда они играют с не нашими. Но таких матчей в году бывает не так уж и много.

ЕК: К сожалению.

ВУ: Внутренний чемпионат, к сожалению, интересен все менее и менее. Но тем не менее мне он любопытен, безусловно.

СФ: Последний вопрос. Я думаю, вы наверняка знаете, что футболисты в последнее время часто пишут сами себе письма, Буффон писал недавно, кто-то еще, не могу вспомнить. Если бы вам пришлось сейчас написать письмо себе 20-летнему, что бы вы написали?

ВУ: Вы издеваетесь, Саш?

СФ: Нет.

ВУ: Дело в том, что я писал такое письмо, только себе 21-летнему на 21-ую годовщину сайта Sports, одним из основателей которого я являюсь. Меня попросили написать письмо себе 21-летнему. Оно благополучно лежит на сайте и имело даже некоторый читательский успех. Поэтому, если вам интересно, просто прочтите.

СФ: Ладно. Просто прочту.

ЕК: Может быть, мысль какую-то основную сформулируем. Потому что Саша правда не знал. Мы согласовывали вопросы, мы готовились. И Саша мне красиво представил свой финальный вопрос, сказал: «Вот смотри…»

ВУ: Как спортивный журналист я бы написал письмо себе 21-летнему, чем закончится полуфинал Лиги Чемпионов Аякс — Тоттенхэм в прошлом году и какие нужно было бы сделать ставки. Это единственное разумное, что я мог бы написать себе 21-летнему. Во всем остальном я бы желал себе 21-летнему развиваться, как бог на душу положит.

ЕК: И точно не стали бы писать о коронавирусе, я думаю.

ВУ: 100%.

ЕК: Спасибо. Это был Василий Уткин. Это была одна из самых ярких бесед, мне кажется, за всю историю программы «На троих». Благодарю вас за этот разговор.

ВУ: Спасибо.