Реклама
На троих
13:59
13 Марта 2020 г.
Захар Прилепин: за поправки в Конституцию, за Донбасс и «За правду»
Поделиться:

Захар Прилепин: за поправки в Конституцию, за Донбасс и «За правду»

Фотография:
RTVI

Программа «На троих» приехала во МХАТ им. Горького, в гости к писателю, политику, учредителю и председателю партии «За правду» Захару Прилепину. В интервью Екатерине Котрикадзе и Саше Филипенко он рассказал, что предлагал изменить в Конституции, работая в группе по подготовке поправок, почему ему хочется, чтобы Навальный, Гудков и Дудь участвовали в выборах, и почему при этом больше всего боится прихода «либералов» к власти.


Екатерина Котрикадзе: Это программа «На троих» на RTVI. Саша Филипенко, Екатерина Котрикадзе. Как обычно, каждую неделю мы общаемся с интересным и важным гостем. Сегодня у нас Захар Прилепин. Здравствуйте. Спасибо вам большое, что согласились на эту беседу. Мы снова на выезде, во МХАТе имени Горького. Захар, как вас правильно и лучше представлять — писатель, политик? Что важнее? Что первое?

Захар Прилепин: Надо уже тут какое-то кокетство начать проявлять. Не знаю. Я не придумал еще, не свыкся еще с тем, что меня надо называть политиком. Писатель, политик. Давайте через запятую.

ЕК: Писатель первое все-таки, обратили внимание. Есть мнения и подозрения в либеральных кругах и прочих, что существует партия «За правду», которую возглавил Захар Прилепин, и существует «Партия Роста», в которой теперь состоит Сергей Шнуров. Партия Титова и раньше была. Но туда теперь вошел Сергей Шнуров. И, дескать, это администрация президента придумала две такие партии. Одна консервативная, другая более либеральная. Они под контролем кремлевского колпака будут как-то друг с другом возиться, конкурировать на выборах 2021 года в Государственную Думу. И ровно столько, сколько нужно народу, получат мандаты депутатов.

Вы можете подтвердить или опровергнуть подозрения о том, что администрация президента имеет отношение к вашей партии?

ЗП: Знаете, что? Допустим, Навальный выдвигался в мэры Москвы. Это является проектом администрации президента или нет? У нас наши комментаторы комментируют…

ЕК: Нет, не является.

ЗП: Просто так случайно получилось, или что? Или он ни с кем не согласовал? То есть когда его утвердили — это что было? Метеорологическим недоразумением?

ЕК: Просто он выглядел, вел себя и действовал как оппозиционер.

ЗП: И поэтому его допустили на выборы?

ЕК: Настоящий оппозиционер. Его допустили, потому что по закону его должны были допустить. Другое дело, что потом не по закону не допустили.

ЗП: Короче, смотрите. Давайте не будем уходить в подробности. Если завтра у нас зарегистрируют (я допускаю такой вариант)… У нас все считают, что дико оппозиционный и совершенно независимый — Юрий Дудь. Станет ли он сразу же проектом Кремля? А если зарегистрируют партию Гудкова младшего и старшего, они становятся немедленно проектами Кремля, или продолжают быть независимыми?

ЕК: Так вы ответили сейчас прямо на этот вопрос?

ЗП: Мы с вами обмениваемся мнениями. Зарегистрируют — они становятся сразу объектом манипуляции Кремля или нет? Я вот этого не понимаю. То есть пока там кто-то участвует — «ой, это они…». Как только их самих регистрируют, они говорят: «Нет, мы не объект манипуляции Кремля». Это все смешно. Я рассказывал уже несколько раз историю, которую готов рассказывать до бесконечности, потому что меня ночью разбуди — я буду рассказывать только правду и ничего, кроме правды. Я был на Донбассе. У меня осталось там колоссальное количество людей мертвых и живых, которые в какой-то момент меня стали просто доставать: «Захар, давай в России создадим организацию, которая нам не позволит совершить, претерпеть те ошибки и потери, которые мы претерпели на Донбассе». Они меня просто вынудили создавать эту организацию. Я ее потихоньку лепил, лепил, лепил. Потом в стечении самых разных обстоятельств произошло следующее. Мне после того, как мы учредили движение «За правду», позвонили люди из одного кабинета. Я просто их давно знаю.

ЕК: Какие люди?

ЗП: Есть из администрации президента люди. Красивые люди из АП. И я говорю: «Давай в кафе встретимся, поговорим». Я пришел в кафе. Они говорят: «Ну, что ты там затеял?» — «Вот тут движение. Вот посмотрите. У меня даже программа есть». Почитали, сказали: «Да, занимайся».

Саша Филипенко: А если бы они сказали «Не занимайся»?

ЗП: Я занимался до этого лет 15 Национал-большевистской партией. У меня там десяток-полтора административных дел и пара уголовных.

СФ: А кто финансирует вашу партию?

ЗП: Александр Бабаков пока финансирует партию. Мы надеемся, какие-то люди появятся — друзья, коллеги. Ну, не только Александр.

ЕК: То есть сенатор?

ЗП: Сенатор.

ЕК: А вот когда вы говорили в кафе… Мы не можем называть имена тех людей?

ЗП: Там не только Александр Бабаков. Там на самом деле есть… У нас отчет есть даже. Его можно посмотреть. Там все суммы. Но мы изначально договаривались с Александром Михайловичем, которого я знаю очень давно, в том числе и по украинской тематике и по любой другой тематике. Он же занимался внешнеполитическими отношениями.

ЕК: У вас какой KPI, если позволите?

ЗП: А что это такое?

ЕК: Сколько вы собираетесь получить мест в Государственной Думе… Сколько мандатов вы рассчитываете получить? И обсуждали ли вы это с людьми из администрации президента?

ЗП: Я даже не знаю, что за направленность у вашего СМИ. Вы реально верите, что там сидит такой стол: «Мы вам выдадим восемь фишек. А этим — 35 фишек, а этих мы вообще прогоним». Вы правда думаете, что так происходит?

ЕК: Нет.

ЗП: Я просто не знал, что так происходит. Приду, в следующий раз спрошу: «Сколько вы нам дадите мест?».

ЕК: Вы рассчитываете же на какие-то места?

ЗП: Я рассчитываю на поддержку населения, понимаете? Я рассчитываю на то, что народ в России следил за моими высказываниями, за высказываниями моих сотоварищей по партии. Он знает, что такое Александр Казаков, Сергей Михеев, Семен Багдасаров и все остальные мои товарищи.

СФ: В этом смысле у вас есть какая-то ядерная аудитория, которая вас поддерживает, но вам как политику…

ЗП: Я думаю, что она достаточно большая.

СФ: Она большая. Но вам как политику нужно сейчас, вероятно, захватывать новую аудиторию, с которой вы часто находитесь в таком открытом противостоянии…

ЗП: Зачем мне нужна аудитория, с которой я нахожусь в противостоянии?

СФ: Для того чтобы получить больше мест в Госдуме.

ЗП: Я не буду никого обманывать. Я что, должен как-то искриться и сказать людям, которые мне несимпатичны, что «ребята, забудем прежние обиды»?

ЕК: А вот вы говорите, что собираетесь посадить за стол всех русских людей.

ЗП: Статья 2001 года или 1999-го.

ЕК: Нет, это в конце прошлого года, когда вы говорили об учреждении собственного движения. Я цитирую точно совершенно. А это кто, по-вашему? Кто эти русские люди?

ЗП: Конечно, люди, у которых сердце отзывается на те вещи, которые были все эти годы для меня основополагающими, о которых я писал свои книги, свои статьи. С 1996 года я пишу публицистику. На самом деле одно и то же. Долдоню, просто как не знаю кто. Я в 9 лет написал стихотворение «Люблю я Русь — клянусь». Там была последняя строчка такая. И с тех пор я ничего нового не придумал. Я все это говорю, говорю, говорю. И люди как-то различают мое бесконечное говорение. Различают, находят там мысли, какие-то мелодии.

СФ: А как вам кажется, всё больше людей откликается на эту вашу…

ЗП: Выборы покажут. Я думаю, что в целом, конечно же, у нас есть плюс-минус 70% населения, которые исповедуют то, что называется «консервативные взгляды». Какая-то их часть — православные сталинисты, какая-то их часть — монархисты, какая-то их часть — просто люди, желающие жить в суверенной, спокойной и не объятой западными мороками России. То есть это все люди, с которыми можно найти общий язык.

СФ: Кроме того, что вы сейчас собираетесь в Государственную Думу, вы занимаетесь Конституцией, вносите поправки в Конституцию. Расскажите об этом. О ваших поправках, о ваших инициативах. Зачем…

ЕК: Лично вы что инициировали, например?

ЗП: Внес я, наверное, уже 10-15 разнообразных поправок, которые я предварительно обсуждаю со своими юристами, со своими товарищами. И часть из них, собственно, я произнес на встрече с президентом. В одной поправке меня опередил Владимир Машков — о неотчуждаемости территорий России. Я внес уже до этого ее в комиссии. Она была по-другому, менее радикально, сформулирована — что любые территориальные вопросы решаются и утверждаются только по результатам Всенародного референдума. Эти проблемы с… с чем угодно. Тут даже 30 см хотим отдать — только по референдуму. А Машков сформулировал еще радикальнее, что вообще полная неотчуждаемость. И вот президент на это отреагировал неожиданно положительно.

И вроде бы ее внесут. До меня эхо доносится. И это будет большая радость для меня. Потому что просто снимается этот вопрос. Очень хорошо. Я предложил внести поправку о ядерном статусе России, чтобы вновь не впасть в грех неразумного разоружения. Президент на нее отреагировал неожиданным образом, сказал, что «спорный вопрос, придумаем что-нибудь лучше ядерной бомбы, она устареет». Я не вполне согласен с этой точкой зрения, потому что…

ЕК: Почему?

ЗП: Потому что… у нас внесен в Конституцию, прописан этот статус. Они тоже могут устареть. Потом, явно президент лучше меня знает эту тему. Но я пока не уверен, что мы что-то такое придумали точно лучше ядерной бомбы, что нас точно ставит на более высокие позиции, чем США. Я бы… «давай внесем пока это, а потом лучше придумаем, пустое место оставим, впишем потом там от руки другую бомбу». Потом я предложил провести основной закон как в Израиле. У них нет Конституции, но есть ряд основных законов, что Израиль поддерживает свою диаспору, еврейское население во всем мире и считает их частью своей государственности. На это тоже не было никакой реакции, потому что токсичная тема, очень опасная.

СФ: Могли бы уточнить? «Технично» — что это обозначает?

ЗП: А что это означает у Израиля? Мы можем каким-то образом…

ЕК: Я могу объяснить. Дело в том, что существует серьезная проблема антисемитизма по всему миру. Громят кафе, приходят, точечно отбирают евреев и бьют. Например, это происходит в Германии, это происходит во Франции, стреляют, убивают. Ужас, что творится на еврейских кладбищах, например, в Пенсильвании. Поэтому Израиль защищает евреев как страна, которая может дать приют. Россия, когда защищает русских, то сразу же возникает в голове защита русского населения, русскоязычного населения в тех или иных постсоветских республиках, что, конечно, тут же вызывает некоторые опасения.

ЗП: А куда нам деваться? Что ж нам делать?

ЕК: А зачем? Нам бомба нужна, чтобы воевать с Америкой?

ЗП: Вы два вопроса задали. Бомба нам нужна для суверенитета, для того, чтоб никто не посягал на нашу географическую независимость.

ЕК: Или для Третьей мировой?

ЗП: Нет, не для Третьей мировой. Конечно же, для чувства безопасности. Что касается поддержки русскоязычного населения, я не очень понимаю, почему, если на евреев…

ЕК: Потому что антисемитизм — это очень серьезная проблема.

ЗП: Конечно. А русофобия — не очень серьезная проблема?

ЕК: Не бьют русских. Я что-то не замечала, чтобы по этническому признаку.

ЗП: Проблема геноцида в любой бывшей советской республике стояла и по сей день стоит очень остро. У нас количество семей, изгнанных с территории Казахстана, Узбекистана, Таджикистана, неграждане в Прибалтике, закрытие сотен школ по всему бывшему Советскому Союзу вам не кажется проблемой. Вам вообще не кажется это удивительным, что «евреев обижают, а тут-то что — я даже не слышала»? У нас столько русских людей погибло… Когда я в Чечне служил, там каждую ночь убивали по русской семье.

ЕК: Сейчас они требуют защиты?

ЗП: Сейчас они не требуют, но есть другие места, где они требуют защиты. И могут завтра потребовать защиты. Конечно же, могут. То есть мы по Донбассу с этим столкнулись.

ЕК: То есть вы видите угрозу.

ЗП: Я не вижу угрозу. Я констатировал угрозу, сталкивался с угрозой и видел убитых русских людей, понимаете, по причине того, что они русские.

ЕК: По причине того, что они русские?

ЗП: Конечно.

СФ: Как технически будет происходить эта помощь?

ЗП: Я предложил внести такую поправку. Дальше надо продумывать уже, как она… Государство не готово об этом говорить. У нас сколько? 20 млн человек остались за пределами страны. Они не выбирали себе такую судьбу. Возможно, огромная часть из них недовольна этой судьбой. И мы сказали: «Так, ребята, короче, вы теперь живете в других странах. Мы про вас не знаем. Ну, нет у вас русских школ. Вы неграждане. Ну что мы можем поделать? Ничего мы не можем поделать». Вот у евреев проблемы — у них проблемы. А вы живите как-нибудь. Это неправильная позиция. Это позиция аномальная для носителя русского языка. Я на этом настаиваю. Потому что это наши братья. Они могут быть даже не русскими. Они могут быть просто носителями русской культуры.

ЕК: Вы предлагаете какой-то способ их защиты?

ЗП: Какой способ защиты у Израиля? Вот у нас такие же будут.

ЕК: Израиль предлагает репатриацию.

ЗП: Да мало ли что он предлагает. А мы тоже будем что-нибудь предлагать. Я предлагаю на территориях, где 75% населения проголосовали за присоединение к России, их присоединять. Но на это государство не пойдет. А уж как всполошатся все наши соседи! Они всполошатся, конечно же! Почему? Знаете, почему? Потому что Россия — мрачная, чудовищная и страшная страна, из которой все хотят сбежать. И тут вдруг будет выясняться, что огромное количество людей, огромные территории говорят: «Нет, мы не хотим жить в просвещенных демократических странах. Мы хотим в мрачную Россию». Это будет просто ужасный слом мышления всех прогрессивно мыслящих граждан.

СФ: Почему бы это не сделать? Потому что не пригласить всех этих людей, которые хотят жить в России, сейчас? Зачем приобнимать эти страны, если можно предложить им приехать в Россию, жить в России. Много места.

ЗП: Можно и так.

СФ: Можно и так.

ЕК: Захар, мы говорили о Конституции и изменениях, которые вы предлагаете. Но очень многие наши зрители и граждане Российской Федерации задаются вопросом: «А зачем эти изменения вообще? Зачем Конституцию сейчас менять? И чем вызвана эта поспешная для многих попытка переписать (точнее — скорректировать) основной закон страны?». Вы как считаете, зачем это нам?

ЗП: Меня в данном контексте интересуют в том числе те поправки, которые я предлагаю. И мне кажется, что контекст за минувшие 25 лет, конечно, существенно не изменился, и какие-то вещи обязательно нужно проговорить. И сама трагедия Советского Союза и последующие территориальные, достаточно мучительные перманентные гражданские войны требуют к этому очень серьезного отношения. Это же не просто — вот мы, мучимые этими имперскими своими фантомными болями, что-то решаем там исправить. Это действительность. Она есть. Она касается многих стран.

И я об этом говорю. И вот это удивление, что типа «зачем трогать Конституцию»… В Швейцарии в 1999 году уже была десятая версия Конституции. В 2004 году в Турции четвертая версия Конституции.

СФ: В Швейцарии немного иначе проходят референдумы и все выборы. Чуть-чуть по-другому.

ЗП: Чуть-чуть по-другому. Но нигде ничего не происходит просто одинаково. Швейцария и Россия — тоже достаточно большая территория, требующая совершенно других ресурсов и форм управления.

ЕК: Прошу прощения. Очень много звучало критики относительно рабочей группы, которая собралась вокруг документа.

ЗП: Кого бы туда ни позвали — было бы много критики. Надо было собрать туда «Эхо Москвы», «Новую газету» и ваш канал целиком. Или 75 юристов.

ЕК: Спасибо. Мне очень приятно, что я в такой компании оказалась. Мне хочется понять, каким образом эти 75 человек, из которых, по-моему, 11 правоведов, а все остальные представители общественности. Люди, которые так или иначе представляют разные сферы деятельности, культуры, спорта и так далее.

ЗП: Все смотрят на Исинбаеву и на Козака, как будто только эти два человека. Там 75 человек. Там есть представители всех страт общества.

ЕК: Совершенно верно.

ЗП: Надо было отдельный референдум создать. И на референдуме выбрать еще 75 из 750 предложенных.

ЕК: Как вам предложили это? Мне хочется узнать, как так получилось, что Захар Прилепин оказался в этой группе.

ЗП: Бутылку в море поймал, и там была записка: «Приходите…».

ЕК: Ну-у…

ЗП: Ну, позвонили. Как вы себе это представляете? Позвонили и сказали, что «мы работаем над созданием такой группы, такой комиссии — готовы ли вы в ней участвовать?».

ЕК: Почему вы сказали «да, готов»?

ЗП: Я поинтересовался. Знаете, когда мне такие вещи предлагают… Вот мне предлагали до этого вступить в Народный фронт. Я говорю: «Сфера, которая меня интересует — защита памятников архитектуры, потому что вы заколебали уже ломать всё своим проклятым строительным бизнесом. Дадите мне возможность работать и долбить по всем регионам? Тогда я к вам приду. Если вы меня обманете, я прям громко хлопну дверью, выйду из вашего Народного фронта». Они говорят: «Да, бери и занимайся. И мы нигде тебе палки в колеса не вставим». И я занимаюсь, я езжу по всем регионам. Я замучил уже всех губернаторов, до которых я доехал. Они просто плачут, зная о моем приезде. Я думаю — «хорошо». Сейчас позвонили, я сказал: «Я буду вносить поправки. Если вы их не внесете, я всем расскажу, что вы меня вызвали просто для того, чтобы я там посидел и поторговал лицом». Они говорят: «Да, работай, вноси». И я работаю и вношу.

Если реально хотя бы из тех десяти или пятнадцати поправок, которые я внес, две пройдут — я буду очень доволен. Я просто буду эту Конституцию ходить и всем дарить с дарственной надписью, что я ее автор. И мне будет совсем не совестно.

ЕК: Надеюсь, нам тоже подарите.

СФ: Есть ли какие-то поправки, которые вам категорически не нравятся, то, что вы сейчас услышали от коллег?

ЗП: Пока нет. Мне просто мои поправки кажутся очень значимыми. Некоторые, мне кажется, такие на уровне идеологии, звучания — они мне кажутся нормальными. «Держава-победительница» Пушков предложил зафиксировать. В рамках информационной войны с западной пропагандой.

СФ: Я не очень понимаю, что это значит…

ЗП: У нас говорят, что Россия…

ЕК: Я помню прекрасно текст.

ЗП: Надо это прописать, потому что сейчас говорят, что новый Нюрнберг надо устроить, что Россия сама виновница Второй мировой войны, и вообще, просто это такое же зло как фашистская Германия. Вот прописать в Конституции, чтоб мы не впадали в этот морок. Есть вещи, которые надо фиксировать. Вот мы любим про евреев разговор, что нельзя отрицать Холокост. Просто нельзя. Иначе ты можешь просто…

ЕК: А как вы считаете?

ЗП: Конечно, нельзя. Хотя там же есть место, чтоб поковыряться историкам. Они же лезут туда без конца, говорят: «Там манипуляции». Их раз — в тюрьму: «Сиди и молчи». И это не надо трогать тоже. Победу нашу не трогать.

ЕК: Я хотела бы уточнить. Смотрите, есть 31 статья Конституции, которая гарантирует свободу собраний. И я недавно видела, что вы называли летние московские протесты попыткой Майдана. Да? Подтвердите, пожалуйста, что вы так сказали.

ЗП: Мог так сказать, да.

ЕК: В эфире телеканала НТВ. Как бы вы поступили с этой 31 статьей Конституции? Вы бы ее отменили, будь ваша воля, или нет?

ЗП: Так я сейчас политикой буду заниматься. Я сам выйду на улицу — меня повяжут и посадят в тюрьму. Конечно, я за то, чтоб люди могли собираться.

ЕК: Это очень важно.

ЗП: Да.

ЕК: То есть вы за то, чтоб люди собирались. А почему московские протесты вам показались инспирированными, видимо?

ЗП: Почему инспирированными? Там просто есть определенные люди, которые предлагают молодым людям определенные лозунги, и все это слишком похоже по тональности, по ценностному ряду на майданную всю эту движуху. Мне это несимпатично. И известные люди, которые за этим стоят, они тоже мне несимпатичны по своим политическим убеждениям.

СФ: А мы видим сейчас, что все чаще люди выходят с одиночными пикетами в Москве. Как вы считаете, это больше похоже на Майдан или на гражданское общество, которое…

ЗП: Иногда похоже на гражданское общество, иногда похоже черт знает на что, иногда похоже на фриков, иногда похоже на честных удивленных, озадаченных людей. Много моих сотоварищей по запрещенной Национал-Большевистской партии, «Другой России», им не нравятся поправки в Конституцию. Они выходят с одиночными пикетами, с транспарантами. Я уважаю их право. То есть у меня другая точка зрения, а у них вот такая точка зрения.

СФ: В этом смысле я не могу вас не спросить о деле «Сети» сейчас. Вы за ним следите?

ЗП: Ну как слежу? Вижу в ленте постоянные на эту тему очень треморные высказывания. Потому что то одна информация появляется, то другая. Я не обладаю полнотой информации. Мне, конечно же, очень больно, что такие колоссальные сроки фигурируют в этом деле. Но я хотел бы, конечно же, по возможности получить чуть больший доступ к реальным материалам дела.

ЕК: Вы знаете, к материалам дела не дают доступ. И журналистам, в частности. Мы не смогли, несмотря на все наши попытки, добиться, например, того, чтобы нам предоставили обвинительное заключение. Как и многим другим журналистам, его просто не дают. И это проблема. Потому что, например, мы не можем судить о масштабах, которые себе представляет обвинение. Мы судим только по другой стороне. Как вы считаете, это знак чего? Что скрываются какие-то факты? Вы как политик в данном случае, не как гражданин России, а именно как политик стали бы в данном случае пытаться как-то копать это дело дальше, например, заниматься проблемой пыток в России? Доказанная проблема.

ЗП: Мы уже создали на самом деле в рамках движения «За правду» правозащитный отдел, правозащитную организацию, которую возглавляет Евгений Нефедов, который сидел 5 лет по совершенно надуманным обвинениям в результате одесской трагедии, пожара Дома профсоюзов. Он был чуть ли не единственный человек, у которого был российский паспорт. И его пытались раскрутить на российский след. Он 5 лет сидел на Украине. Российские журналисты совершенно не обращали внимания на страдания российского гражданина. Потому что он какой-то неприятный человек. Он же почему-то был в Доме профсоюзов. Там же борьба за свободу. Поэтому Нефедовым не занимались конкретно. Вот Надеждой Савченко очень хорошо занимались. Очень переживали за этого режиссера, забыл, как его…

ЕК: Сенцов.

ЗП: За Сенцова очень переживали. За Нефедова совсем не переживали. И вот это у меня все время вызывает некоторую озадаченность. Как же так? Видно же, что… Понятно было, что простой русский парень, работал там таксистом, пришел на митинг, попал в этот Дом профсоюзов, получил… Героический человек. Ничего не подписал. Сидел там, сидел и говорил: «Я не буду идти на сделку с совестью». Все. Вышел через 5 лет. И, конечно, у нас стоит реальная проблема — поддержка, прямо скажем, русских патриотов. Потому что если ребята какие-то близкие нашему либеральному истеблишменту, то бросаются за них: «Свободу тому! Свободу другому!».

СФ: А ребят из дела «Сети» вы не считаете патриотами?

ЗП: Сейчас договорю. А вот в противоположных случаях не всегда так. Причем, потом еще бывают следующие ситуации. То есть выходит Савченко или режиссер Сенцов — и вдруг выясняется, что они проговариваются, что на самом деле мы и постреливали, и собирались что-то взорвать, и вообще, там на самом деле была какая-то подоплека для дел. Но здесь уже никаких комментариев от журналистов, которые требуют правды и свобод, не происходит. Они не говорят: «Господи, что же мы делали? Мы защищали на самом деле реального террориста. Он же мог реально пронести бомбу и взорвать там».

ЕК: Это вы про Сенцова сейчас?

ЗП: Я про кого угодно. Про Павленского.

ЕК: Просто этого не было в деле Сенцова, и дело Савченко немножко иначе выглядит.

ЗП: Просто ужасное безобразие. Раз, он поехал во Францию — хоп, в психушку закатали. Все, прекрасно.

ЕК: Это совершенно разные вещи.

ЗП: Это, знаете, есть картинка такая.

ЕК: Есть Павленский, а есть Сенцов. При любом отношении к нему личном и так далее. Возвращаясь все-таки к делу «Сети», о котором Саша сейчас только что спрашивал. Ведь в данном случае тут речь не идет о том, что они какие-то либералы или еще что-то.

ЗП: У вас почему-то всегда идет речь о том, свои или не свои.

ЕК: У меня?

ЗП: Я имею в виду у людей ваших убеждений.

ЕК: Либерального толка.

ЗП: Конечно, да.

ЕК: Не идет. Вы знаете, они, например, получили до 18 лет.

ЗП: Почему за Нефедова не заступались ни разу?

ЕК: А можно конкретно сейчас? Сейчас у нас информационный повод. Дело «Сети».

ЗП: Я очень переживаю за дело «Сети». Но информации у меня мало. Вы меня хотите раскрутить на то, что я сказал бы: «Безобразие! Кошмар! Они что-то скрывают от нас».

ЕК: Хочется вашей позиции.

ЗП: Там может быть все, что угодно. Время от времени я попадал в схожие ситуации. Скажем, в Донецкой народной республике я был советником главы республики. Там были какие-то дела. И такой кромешный просто шум стоял, что там происходит такой… А я там просто знал все материалы этого определенного дела по определенным людям. Я просто знал, что там клейма ставить негде, что там этот человек несет на себе.

Но иногда ситуация складывается так, что по самым разным причинам (и политического, и идеологического, и прочего толка) нельзя про это сказать вслух. И поэтому я сам, бывший в подобной ситуации, когда в блоге сотни журналистов писали, что «вы там творите беспредел». А мне сказать… Я знаю, что бывает по-разному. Бывает сложно. Конечно, не только в России. Хотя, я еще раз говорю, мне кажется очень странным и постыдным такое… Они же не убили людей. Они же ничего еще не совершили. То есть это были какие-то, возможно, намерения. Пусть нам тогда объяснят, потому что это серьезный прецедент и я к этому очень серьезно отношусь.

ЕК: Спасибо.

ЗП: Вы знаете, у нас еще была такая ситуация. Я помню, у нас в формате Национал-Большевистской партии (была такая организация) захватили, по-моему, Башню Святого Петра в Риге, угрожая муляжом лимонки. Ему рижский суд дал 15 лет. Реакция, опять же, прогрессивной общественности еле-еле вялая — «что-то там типа много, но вообще это дела отдельной суверенной страны; как-то и нацболы — неприятно и почти фашисты». Не очень как-то возмущались. Хотя дело было — прямо беспредел. Просто балтийский галимый беспредел. Я уж не говорю, как они там ветеранов сажали, просто пачками возбуждали дела. «Нет, это другое государство. Нет, нет, нет, мы не будем. Мы ничего этого не видим». Меня вот это мучает. Как только я вижу ваши честные лица, возбужденные, я сразу… У меня 20 лет наблюдения за вашей средой. Она у меня уже вызывает такую аллергию. Вот эти ваши удивительные…

СФ: Не будем обобщать.

ЗП: Да почему обобщать-то? Вот человек сидит, меня спрашивает: «Ой, как вы можете?». И смотрит на меня честными глазами. Я говорю: «Вы делали то же самое?». Нет, мы можем так красиво улыбаться по совершенно понятным поводам.

ЕК: Что мы делаем то же самое? С Нефедовым мы делали то же самое? Вы знаете, как RTVI освещает Нефедова?

ЗП: Слушайте, у меня сейчас 5 минут монолог. И вы говорите, что — а с кем вы делали то же самое? Попросите, вам сейчас прокрутят его заново просто, и все.

ЕК: У вас тоже милая улыбка.

ЗП: Конечно.

СФ: У меня в этой компании не самая милая улыбка. Поэтому я позволю себе спросить. Я хотел спросить, когда вы в последний раз были на Донбассе.

ЗП: На похоронах Захарченко.

СФ: Я хотел поговорить, если можно, о том, как технически вы добирались до Донбасса. Как писатель Прилепин едет на Донбасс? Вы выходите из дома. Не знаю, где это происходит. В Москве?

ЗП: В Нижнем Новгороде.

СФ: Вы садитесь в маршрутку, доезжаете до границы.

ЗП: Да.

СФ: Как вы ее переходите?

ЗП: А там все переходят. Не только писатель Прилепин или даже… Прилепин. Переходят ее все жители — и Украины, и любых других государств, через контрольно-пропускные пункты (Успенка, Изварино, все эти родные для нас имена), там стоит очередь. В самый разгар военных действий в 2014 году там, конечно же, ополченцы прорывались вперед, потому что там реально завозили какие-то продукты или медикаменты. А потом мы, начиная с сентября 2014 года, вставали просто честно в очередь. Отстаиваешь очередь, заходишь. На границе не надо говорить, что ты военкор, журналист, писатель. И тем более не надо говорить, что ты офицер армии ДНР.

СФ: А они вас не узнают?

ЗП: Там ростовские погранцы. Они в глаза меня не видели. Они даже с моим паспортом… Иногда, когда выходили… Там есть специальные помещения, где сидят работники Федеральной службы безопасности, если они выходили, они сразу — «Ага, поехал? Давай».

СФ: В какой момент вы надевали бронежилет?

ЗП: Как только переезжал. Там российская граница, потом граница Донецкой народной республики и Луганской народной республики. Я переезжал, меня встречал мой джип, мои охранники. И я полностью…

СФ: Бронежилет, оружие?

ЕК: У вас там охранники?

ЗП: Да, да.

СФ: У вас есть право на ношение оружия?

ЗП: Право на ношение оружия где? На территории Донецкой народной республики? Конечно. Я военнослужащий армии ДНР. У меня все документы для этого были.

СФ: Да. Но формально — это территория Украины.

ЗП: Наверное. Я не знаю. Формально в прекрасном городе Минск Захарченко и Плотницкий расписались в определенных документах, где они фигурируют как люди, управляющие этими территориями, непризнанными республиками. Но подписи-то у них стоят. И у них есть народная милиция, административные органы, которые действуют.

СФ: Но Генассамблея ООН, как мы понимаем, не признала ничего.

ЗП: Я не живу по Генассамблее ООН. Не живу. У нас Крым не признала ни одна страна. И что теперь? Там тоже люди, знаете, носят пистолеты.

ЕК: В продолжение темы признания, Захар, если позволите, вы говорили, что «если элиты сдадут Донбасс, то народ получит право на революцию». Как вы считаете, сейчас народ получил право на революцию?

ЗП: А что, Донбасс сдали?

ЕК: А как вы считаете?

ЗП: Нет.

ЕК: Сейчас Владислав Сурков, который курировал украинское направление и направление Донбасс…

ЗП: Ушел и унес с собой Донбасс.

ЕК: Он действительно ушел, его отправили в отставку, его заменили другим человеком. И существует версия о том, что эта отставка означает, что теория и проект «Новороссия» заменен на идею возвращения Донбасса в юридические рамки Украины. Вы не считаете…

ЗП: Пока Владислав Юрьевич Сурков занимался темой Донбасса, непрестанно в ежедневном режиме огромное количество российских блогеров — и либеральных, и патриотических, и мрачно-патриотических, и украинских — писали, что Донбасс послезавтра точно сдадут, запихают на Украину обратно. Ничего этого не происходило. Сейчас Сурков ушел — опять все немножко всполошились. Ничего этого не произойдет. Там вся экономика переведена на российские рельсы. Там работают специалисты, советники по всем сферам. Они сидят там в кабинетах, понимаете, и дают правильные советы. Там образование повернуто на российские рельсы. Там выдают российские паспорта гражданам в усиленных темпах. Огромному количеству людей уже выданы паспорта. С тех пор как Владимир Владимирович Путин объявил, что он выдаст паспорта гражданам Донецкой и Луганской народной республики, крайне сложно придерживаться той точки зрения, которую вы сейчас…

ЕК: Эту точку зрения высказал, например, Алексей Венедиктов и многие… Я хочу просто сослаться конкретно, чтобы вы не думали, что это просто с неба взятая история. Когда вам говорят или просто пишут в прессе «Путин сдал Донбасс», то что вы отвечаете?

ЗП: Я просто так много знаю всего, о чем иногда лениво проговариваюсь или в завуалированном виде пишу об этом в книжках. Вот, например, в художественном романе «Некоторые не попадут в ад» или в публицистической книге «Все, что должно разрешиться». Когда ее первую редакцию увидел еще мой товарищ Арсен Павлов Моторола, он сказал: «Захар, я думал, про это не напишут лет 50. Ты про это написал прямым текстом». Я говорю: «Да, Мотор, нормально. Все всё про это знают. Но знаю я чуть больше, чем я пишу. И я уверяю вас, что у меня вызывает это иногда печаль, иногда мрачную иронию, но чаще всего просто равнодушие».

ЕК: Что вы имеете в виду?

ЗП: Реакция на то, что Путин сдал Донбасс. Я просто знаю ситуацию во всей полноте. Сейчас я пишу новую книжку рассказов. Я чуть-чуть еще немножко расскажу людям о том, как все обстояло и обстоит на самом деле.

ЕК: Просто перспективы Донбасса в этом смысле хочется… Вы столько знаете. Мы не сомневаемся.

ЗП: Вообще у мира очень сложные перспективы. У Франции, у США сложные перспективы.

ЕК: Но есть какое-то будущее, которое можно… Захар, вы политик и вы человек, который с Донбассом очень тесно связан. Какое будущее вы видите в обозримой перспективе для этого региона?

ЗП: А что такое обозримая перспектива? Через год или через 50 лет?

ЕК: Через пять лет. Донбасс в составе какого государства?

ЗП: Все должны получить паспорта, все должны получить возможность работы на территории Донбасса или на территории Российской Федерации. Должны заработать предприятия в полную силу, люди должны перестать чувствовать невроз непризнанной территории. Статус будет сложный, как у нескольких других территорий, но, тем не менее максимально компенсировать людям некую… Другой вопрос, что мы и о будущем в целом Украины не можем с вами хоть сколько-нибудь верное предположение сделать. Как она будет через 5-7 лет? Вы видите, какой там распил сейчас идет на Украине? Там все скупается иностранными… Просто с огромной скоростью. Там переговоры сейчас идут не о статусе Донбасса. Там просто сидят в Европе люди — российские, французские, немецкие экономисты и политики — и распиливают Украину на части, как торт ножами: «Вот это мы заберем, вот это вы, а это вы забирайте».

ЕК: А вы откуда это знаете?

ЗП: Мир не без добрых людей.

ЕК: А Зеленский…

ЗП: Зеленского не пускают в этот кабинет. Он там стоит в коридоре.

ЕК: А кто решает?

ЗП: Решают финансовые клубы. Решают люди, которые причастны к реальным решениям.

СФ: Я хотел, если можно, вернуться к тому, о чем мы не договорили. Вы сказали, что о чем-то вы в книгах проговариваетесь, о чем-то не проговариваетесь. В интервью нашему коллеге Пивоварову вы рассказывали про свой батальон и сказали, что вообще столько всего натворил батальон. И если однажды об этом станет известно, то будет ужас-ужас. И в этом смысле у меня два вопроса. С одной стороны, вы как-то отдалились от батальона. Вы сказали «мой батальон», но вы не говорили, что вы вместе с этим батальоном что-то делали. Это первый вопрос. Могли бы вы это прояснить, что именно делал батальон.

ЗП: Просто любому военному человеку понятно…

СФ: Я не военный человек. Мне непонятно.

ЗП: Любому военному человеку понятно, что я от своего батальона не могу отдалиться, потому что я человек, принимающий решения. Но просто люди воспринимают это так: «Он взял топор и пошел вместе с батальоном, кого-то там начал рубить на части». Это военное подразделение, которое занимает позиции на определенных участках фронта. И в ходе противостояния с противоположной стороной совершает те или иные действия — стреляет в ту сторону, может нарушать Минские соглашения, может не нарушать, может куда-то выдвигаться, занимать нейтральную территорию, может отступать. Ну и прочие вещи. Там много разнообразной чисто военной фактуры. Я не сравниваю, но, условно говоря, я думаю, что с какого-то периода маршал Рокоссовский, маршал Жуков и даже люди ниже рангом не убивают людей, они принимают определенные решения. Они, как правило, не ходят в атаку.

СФ: Вы принимали эти решения?

ЗП: Ну, а кто же их принимал?

ЕК: Но вы же убивали людей?

ЗП: Ну что за вопрос?

ЕК: Вы говорите — «Творил полный беспредел».

ЗП: «Батальон творил полный беспредел» — это фраза, произнесенная в определенном контексте. Что я конкретно имел в виду? Мы не всегда соблюдали Минские соглашения, как и противоположная сторона. Потому что, согласно Минским соглашениям, то, из чего стреляют на Донбассе с обеих сторон, не должно в принципе использоваться. Мы не должны из этого стрелять. Но это не соблюдается ни той, ни другой стороной. И все убивают людей с той и с другой стороны, потому что это единственная цель для людей, стоящих друг напротив друга с оружием. Другой цели нет ни у кого.

Мне кто-то прислал список украинских писателей. 12 человек, которые стоят на той стороне. И они, ах, все убивают людей. Они, в отличие от меня, не офицеры, а просто они стреляют из ружьишек и пулеметиков. И там оперный певец был. Он просто был пулеметчик. Почему-то Матвей Ганапольский не кричал «ах, он убивает людей!». Никто не кричал.

СФ: В этом смысле, пока не появится жертва, вы можете рассказывать о том, что вы стреляли, вы можете показывать видео о том, что вы стреляли по горизонту или по каким-то линиям соприкосновения. Но как только с украинской стороны появятся жертвы, это могут быть ветераны «АТО» или даже прокурор из Украины, может начаться международное дело, и тогда вам придется отвечать за все, что вы говорили, в том числе в интервью Пивоварову. Вы к этому готовы?

ЗП: Конечно.

ЕК: В суде.

ЗП: Ну, да.

ЕК: Есть такой публицист — Аркадий Бабченко. Вы его знаете, конечно, прекрасно. Когда я сегодня обсуждала в редакции с коллегами, какие вопросы задавать Захару Прилепину, мне сказали: «Слушай, есть прямо противоположный персонаж. Тоже воевал в Чечне в 1990-х, тоже много высказывается и активно высказывается относительно российско-украинского конфликта. Но только они на разных сторонах». Вот эта разница между вами, как вы думаете, в чем заключается?

ЗП: Я русский человек, а он выродок, вырусь.

ЕК: Вы когда-нибудь говорили с ним?

ЗП: Мы с ним были приятелями. Мы с ним выпивали много раз.

ЕК: Я просто это упустила. Про дружбу я не знала. Поэтому извините за этот вопрос.

ЗП: Не дружба. Мы были приятелями. Мы никогда не были друзьями.

ЕК: Приятельствовали?

ЗП: Ну, так. Да.

ЕК: Хорошо. А что случилось? Вы объяснились друг с другом?

ЗП: Нет. Поначалу он был более-менее вменяемый. Он поехал на Майдан. Я не помню, созванивались мы или нет. Но мне точно звонил Айдер Муждабаев, это его приятель, который бывший замглавы «МК». И он говорил: «Захар, приезжай к нам с Аркашей». Когда была самая движуха на Майдане. И мы как-то… Я в положительном контексте его упоминал, что вот Аркадий сопереживает. Говорю: «Аркадий, смотри не ошибись. Ты там можешь вляпаться». Потом Майдан победил, он тогда еще возвращался в Россию. Там как раз разнесли первые два памятника — памятник Кутузову где-то разломали на части и какой-то памятник солдатам-победителям. Я говорю: «Аркадий, вот это твои ребята. Они победили, они сейчас будут все это ломать».

Он тогда написал гневный пост, что типа «я помог вам победить в революции независимости, дорогие жители Украины, но теперь от вас зависит, что вы будете строить — неонацистскую олигархическую недореспублику, либо нормальную, цветущую европейскую страну». То есть тогда еще такая была риторика. Тогда еще не было риторики «не скорблю по любому поводу, что бы ни случилось». А потом я не знаю, что. Я думаю, что тут, конечно, мощнейшая сила воздействия его аудитории. Потому что Аркадий впервые тогда, конечно, обрел аномальную славу. У него появилось сначала 50, потом 100, потом 150, потом 200 тысяч подписчиков, которые, конечно, требовали от него определенного поведения. И он вбрасывал, вбрасывал, вбрасывал эту энергию, готовность разделить с ними все, их беснования, прямо говоря. И он подсел на это. Его просто увлекло, утащило. И он потом очень просто начал сатанеть уже. Потому что, я еще раз говорю, когда гибнет самолет с Доктором Лизой и музыкантами, и говорить «не скорблю» — это просто нужно особое свойство человека. Он говорит так не про военных людей, не про ополченцев Донбасса.

Меня, конечно, бесило, когда у меня там погибали товарищи, когда погибал Арсен Павлов Моторола, как он издевался над этим. Я ни разу себе не позволил такие издевательские вещи даже по поводу людей, про которых я просто знаю, что они убийцы.

ЕК: Украинцев?

ЗП: Да. А он позволяет себе. Но, тем не менее, ваши девочки считают, что «да нет, это одно и то же — и Захар, и Аркадий, они примерно одинаковые». Я не одинаковый с Аркадием, понимаете? Я не одинаковый. Мы люди разных формаций, разного физиологического набора. Мы из разных веществ состоим.

СФ: Захар, а я хотел спросить. Есть ли люди по ту сторону, которых вы уважаете? Например, Сергей Жадан. Как вы к нему относитесь?

ЗП: Хороший. Я уважаю. Он хороший писатель. Кстати, у меня сейчас его книжка лежит. Я перечитываю какие-то рассказы с интересом.

СФ: «Ворошиловград», нет?

ЗП: Да. В синей обложке. Читаю некоторые вещи с удовольствием. Он хороший, одаренный. Я ему тоже написал письмо: «Ты левак. Но ты вляпался в абсолютно олигархическую революцию, которая ничего общего… Вы просто последовательно разрушаете все левое, просоветское, социалистическое, хоть как-то с этим связанное в своей стране. И ты эту революцию поддержал. Ну нафиг тебе это надо?». Он мне не ответил. Потом, предлагали же наши зарубежные партнеры мне с Андруховичем, потом с сестрой или с женой Андруховича встретиться в Польше, в Берлине. Они все отказываются. Никто не готов выйти со мной на прямой разговор. Я готов с ними разговаривать на любом суде, о котором вы спросили, при любом количестве западных наблюдателей. Они к этому не готовы, потому что я их всегда обыгрываю на этих разговорах.

Я общался два или три раза. Это просто по факту. Вот мы сидели с Митей Глуховским и общались с немецкой аудиторией. Там были одни немцы. Все немцы в зале были за меня. Они все вставали, аплодировали и говорили, что этот парень — Митя — несет полную ерунду. Украина — безусловно, место идеологического, геополитического воздействия России. Нам, немцам, Украина не нужна. Он говорит: «Это что, все агенты КГБ?» — возмущался Глуховский. И Андрухович, и Жадан прекрасно знают, что я обыграю их в прямом диалоге в любом месте этого мира.

СФ: То есть они боятся вас?

ЗП: Конечно. То есть им неприятно будет получать острые вопросы и на них давать прямые ответы. Вот выслушиваю вас, вам отвечаю. А они не смогут ответить на прямые вопросы. Потому что 8000 мирных людей, убитых на Донбассе — из них 95% убиты украинской армией. И это все на свете знают. Понимаете? Не российскими военными, не ополченцами. Украинской армией. И про это должны что-то ответить либо Жадан, либо Андрухович. Они не смогут про это говорить.

СФ: Я хотел спросить про войну. Как вы для себя объясняете, почему, когда хоронят украинских военных, это происходит с такой помпой, с уважением, а когда хоронят солдат, которые приезжают из России воевать на Донбасс, часто журналисты даже не могут присутствовать на похоронах, это происходит как-то тайком, и, в общем, как-то страна стыдится своих героев.

ЗП: Страна не стыдится. Я не знаю, как это происходит. Потому что те ребята, которые были россиянами из моего батальона, мы не делали обзвон журналистов, чтоб собрать вас на эти похороны. Но мы никогда и не скрывали. У меня в батальоне какое-то количество погибших. По-моему, 15 человек.

СФ: То есть у вас нет такого ощущения, что Россия…

ЗП: По-разному бывает. Там бывают люди, которые, возможно, приезжали с какими-то спецзаданиями, о гибели которых не будут оповещать. Понимаете, когда господин Трамп становился президентом, с украинской стороны лежало в морозильниках два американских специалиста, убитых на линии соприкосновения. И их украинская сторона предоставила Америке, чтобы вызвать какую-то реакцию у Трампа, потому что украинская сторона хотела настроить его против России. Но Америка не оповестила граждан Америки о том, что два американских гражданина погибли на позициях на Украине. Как-то они нивелировали этот момент. Я знаю, что, скажем, на украинских позициях погибло порядка 80 польских наемников. Я не видел в Польше пышные похороны польских наемников.

СФ: Вы сказали про то, что приезжают люди со спецзаданиями.

ЗП: Может быть, конечно.

СФ: Насколько я понимаю из Минских соглашений, никто не может приезжать со спецзаданиями.

ЗП: Конечно. Никто ни с какой стороны не может приехать ни с каким заданием. Там есть целый этаж американского ЦРУ, который в администрации сидит. А вы видели российских военных? Вы были на Донбассе?

ЕК: Нет, я видела фотографии коллег, которым я доверяю.

ЗП: Все понятно, да. Я вам говорю, что там точно работает целый этаж американских… Даже больше. Я видел украинские укрепления, которые построены по всем стандартам НАТО. И там точно работали очень высокотехнологичные специалисты, которых там не должно быть.

ЕК: Захар, вы говорили, что в случае обострения в Донбассе, возможно, рассмотрите вариант возвращения туда. Есть ли у вас сейчас… Хочется какой-то эксклюзив. Есть ли у вас сейчас представление о том, что в какой-то момент вы вернетесь, может быть, планируете, может быть, есть дата?

ЗП: Ничего такого нету. Потому что все самое главное произнесено было в розыгрыше «Лексуса». Они позвонили заму Порошенко. Они позвонили американскому Уолкеру, который шляется по Украине. Они позвонили ему от имени зама Порошенко и сказали, что «Петя напился и хочет атаковать российские позиции». Он говорит: «Вы с ума сошли? Остановите его немедленно. Это будет крах, катастрофа, Украину разорвут на части». Украина, конечно, не будет никуда наступать. Нет.

ЕК: Тогда можно я перейду к еще одному важному вопросу? Смотрите, возвращаясь к Конституции, вы наверняка следили за тем, как прогрессивная и не очень общественность обсуждала, зачем Путину нужны столь поспешные изменения в Конституцию и так далее.

ЗП: Это уже 4 месяца длится.

ЕК: Так вот, что касается Владимира Путина и его будущего. Вот об этом в контексте Конституции много спорят. Кто, по-вашему, может его заменить на посту президента Российской Федерации? Есть такой человек?

ЗП: Конечно. У России очень много достойных мужчин.

ЕК: Почему мужчин?

ЗП: И женщин. Я как-то… У меня сексизм тут же проявился. И женщин тоже много, да.

СФ: А себя вы видите в этом качестве?

ЗП: Пока нет.

ЕК: Пока?

ЗП: Жизнь поворачивается какими-то катастрофическими просто сторонами, ребусами и возможностями иногда. А иногда — нет.

СФ: У меня в этом смысле вопрос очень общего характера. Зачем вам вообще сейчас это все нужно? Вы не верите в то, что можете написать книгу, сила которой будет такая, что она все изменит и не нужно будет быть политиком?

ЗП: Нет никаких книг, которые все изменят. Та же «Война и мир», даже «Преступление и наказание» — лучшие книги человечества ничего не меняют. То есть они меняют, конечно, но это долгое действие. Я пишу книги и я напишу еще очень хорошие книги. Сейчас пишу три книги. Мне это не мешает. Я сейчас вам самое главное скажу. Я это не скрываю и все время повторяю. У меня страх победы людей в России, которые мне не симпатичны, настолько велик, что я никогда не позволю себе уйти писать книгу, которая на все повлияет. Я категорически не хочу возврата к власти людей, которые победили в 1991 году, или победили на Украине. Категорически.

ЕК: А вы считаете, что это либералы? В вашем представлении.

ЗП: Они сами назвались. Я без иронии говорю, что я гораздо больший либерал, чем все они. Конечно же, я, безусловно, сторонник демократии, я за неё боролся. За свободу и демократию мои товарищи садились в тюрьмы. Какие они к чертям либералы? Когда им надо, они либералы. А так, они то расстреливают парламент, то сажают, кого надо посадить. Вон Макрон. Он же главный либерал в мире. 284 000 желтых жилетов вышли — их разгоняли палками, водометами, бомбочками.

ЕК: Так они и громили витрины.

ЗП: А как вы хотите? Вот так. А на Майдане не громили? Тоже громили.

ЕК: А в Москве все-таки?

ЗП: А что в Москве?

ЕК: А чего про Майдан и про Париж? Давайте про Москву.

ЗП: Демократия. Она тоже силу применяет. Может людей посадить. Может много людей посадить.

СФ: Победы кого именно вы боитесь? Я не очень понимаю, кто может победить, кто эти люди, которых вы так боитесь, что они придут к власти.

ЗП: Я боюсь этой ситуации, которая чревата распадом России, продажей активов и пассивов России иностранным концессиям, введением различных правовых норм гендерного равновесия, усыновление детей всеми полами подряд, продажа и перепродажа их за границу. Вот все то, что являет… мне несимпатично.

СФ: Вы знаете, что сейчас в России 13 детей в день возвращают в детские дома?

ЗП: Я что, должен ужаснуться и сказать: «Давайте скорее продавать американцам»?

СФ: Нет. Просто сейчас мы находимся в ситуации, когда их возвращают.

ЗП: Надо создавать другую социальную ситуацию. Вы можете мне потом следующим примером привести, что у нас настолько безобразная социальная обстановка в такой-то территории, что гораздо лучше передать ее Японии или Канаде. И там точно люди заживут хорошо.

ЕК: Захар, у меня очень искренний вопрос. С учетом того, что вы говорите «Я демократ. И я на самом деле больший либерал, чем многие нынешние либералы». В этой связи как политика, человека, который будет выдвигаться на выборы в 2021 году в Государственную Думу, мне хочется спросить и понять: «А вы хотите настоящей конкуренции? Вы бы допустили, поприветствовали бы, если бы партию Алексея Навального или партию Димы Гудкова допустили, Илью Яшина допустили?».

ЗП: Да, конечно. Более того, я очень этого хочу. Мне хочется реальной победы над этими людьми.

ЕК: Вы хотите ведь этой конкуренции?

ЗП: Я каждый день пишу. Я разумный человек. Я каждый день прошу буквально Юру Дудя, чтобы он согласился на предложения, которые к нему поступали.

ЕК: Юра все-таки журналист.

ЗП: А вы реально верите, что Гудков младший, Гудков старший и Яшин имеют хоть какой-то электоральный потенциал? Они не имеют электорального потенциала.

ЕК: Мы этого не знаем. Мы этого не проверяли.

ЗП: Я это знаю. Я знаю этих людей очень давно. И у них такой же потенциал, как у Ксении Собчак.

ЕК: Узнать об этом можно только на выборах. Не так ли?

ЗП: Да, верно. Мы с вами обмениваемся мнениями. У них примерно такой же потенциал, как у Ксении Собчак. У Дудя, так как человек он еще незаюзанный, очень популярный, у него реальный потенциал. Я говорю: пускай совместный блок Дудь, Навальный и Касьянов пойдет на выборы.

ЕК: А у Навального тоже нет потенциала?

ЗП: Есть. Он измеримый. Меня немножко смущает аккуратность российской власти. «Пусть это будет. Давайте мы немножко в это поиграем. Вы сами поймете…». Я не боюсь совершенно объединенного потенциала российской либеральной оппозиции. Ни капли, ни одной минуты. Я просто верю и знаю свой народ. И я готов в прямом противостоянии это доказывать. Мне это было бы симпатично.

СФ: Я услышал слово «победа». Для вас важно, чтобы в обществе был диалог с этими людьми, или важно, чтобы они появились, для того чтобы их победить и прийти к власти?

ЗП: В тех вещах, где необходим диалог, то, наверное, да, возможно. Правозащита, экология, даже гендерные проблемы, насилие в семье. А что, они лишены права голоса или еще что? Я не хотел бы, чтобы они попали в исполнительную власть, не хотел бы, чтобы они принимали решения, касающиеся будущего моей страны. Но в целом — почему бы и нет?

ЕК: Очень коротко. А у Шнура есть политический талант? Как бы вы его оценили?

ЗП: Политический талант — это тоже часть шоу-бизнеса. У него есть талант шоумена, человека, готового к диалогу. Но это все-таки немножко другая история. Кажется, что… «вот там какой-то Владимир Вольфович, Геннадий Андреевич… Все, они надоели». А потом, когда выходишь с ними в прямое противостояние, выясняется, что это профессионалы своего дела, что они отлично умеют говорить, что они очень быстро думают. И поэтому мы увидим это в живом эфире, когда он будет выходить уже туда, и когда он поймет, что это не огромный зал его поклонников, а люди, которые не разделяют мнение его поклонников о Сергее Шнурове… У Сергея Шнурова, мне кажется, несколько (может, я ошибаюсь) мобильная нервная система. Он привык хорошо к себе относиться. Он не очень настроен на то, чтобы держать удар. Я думаю, что ему будет некоторое время сложно.

СФ: Захар, я не могу не поговорить с вами об истории, если вы не против. У нас очень мало времени. Совсем коротко. Хочется задать несколько вопросов. Как вы относитесь к архивам, к тому, что некоторые документы в архивах закрыты до сих пор? Должны ли все архивы в России быть открыты? Или есть что-то, чего нам знать не нужно?

ЗП: Конечно, есть. Объективно я думаю, что против открытия архивов выступит часть самых значимых персонажей, в том числе и либеральная элита. Тоже долетали до меня сведения о том, какое количество будущих демократических звезд (перестроечных, постперестроечных, даже нынешних) были причастны к контактам с комитетом Госбезопасности. То есть получали там зарплату. А уж, конечно же, родители наших первейших звезд нашего либерального истеблишмента (дедушки, отцы, матери) просто напрямую причастны…

СФ: Хорошо. То есть архивы должны быть закрыты?

ЗП: Нет. Я говорю, что Венедиктова, Альбац и Невзорова это не обрадует в первую очередь. Я то, может, был бы и не против.

ЕК: Вы согласны с тем, что были репрессии, был сталинский террор и так далее? Вы приходите к Соловецкому камню раз в год?

ЗП: Я на Соловки даже приезжаю и к Соловецкому приходил. Не в тот момент, когда вы туда приходите, в смысле люди ваших убеждений. Не в тот момент. А я сам по себе могу туда прийти.

ЕК: А почему бы не пойти туда в день, когда…

ЗП: Потому что я ни одной минуты не верю в последовательность ваших убеждений. Никогда не верю.

ЕК: Вы говорите о диалоге. И сейчас даже в таком вопросе…

ЗП: Я даже перечислил те пункты, по которым я готов на диалог. Диалог, после того как либеральная интеллигенция последовательно не поддержала прорусское население на всех окраинах Российской Федерации, не поддержала нигде, а всегда выступала последовательно против…

ЕК: Вы все время говорите — «русские, русские».

ЗП: Русское, русскоязычное, прорусское население. Не поддержала нигде. Ни о каком гуманизме людей ваших убеждений я говорить не могу.

ЕК: А вы знаете, сколько разных национальностей, представителей этносов живет на территории Российской Федерации?

ЗП: Да, и я специально для вас повторил — «русскоязычные».

ЕК: Вы говорите «русские» все время.

ЗП: Слушайте, я пять раз уже специально для вас повторил — «русскоязычные».

СФ: У меня есть для вас один документ, совсем простой, мне кажется, трогательный отчасти. Если вы не против, я его зачитаю. Мне просто интересно ваше отношение к этому документу. Его тоже могут прочитать все наши зрители. После того как Юрий Гагарин слетал в космос и вернулся…

ЗП: Его расстреляли.

СФ: Совсем нет. Это просто какой-то документ, который, если вы не против… «За образцовое выполнение специального задания по осуществлению первого в истории человечества полета в космос 12 апреля 1961 года Гагарину Юрию Алексеевичу выдать денежное вознаграждение в сумме 15 000 рублей из резервного фонда Совета министров…» А дальше идет, что должен получить Юрий Гагарин, после того как он слетал в космос. Экипировка для Юрия Алексеевича Гагарина: пальто демисезонное, пальто легкое летнее, плащ, два костюма, две пары обуви, шесть пар носков, белье нижнее, экипировка для жены. Здесь очень длинный список. Я просто боюсь, что нас не хватит. Экипировка для отца, сестры. Как вы относитесь к этому документу? Мне просто интересно, как этот документ характеризует эпоху, с вашей точки зрения.

ЗП: Великая советская цивилизация построена на скромности и героизме. Поразительный документ. Спасибо, что я узнал его от вас.

СФ: Спасибо.

ЕК: Последний вопрос в этом контексте, если у нас еще есть время. Все-таки Россия как правопреемница Советского Союза несет ответственность перед потомками репрессированных? Должна ли она возмещать ущерб?

ЗП: Конечно. Я об этом книги пишу. В каждом случае, конечно же, конкретное рассмотрение дел нужно. И очень независимое. Потому что очень много сложных вещей, в которых реально не очень просто разобраться.

Я сейчас написал книгу о Сергее Есенине. Там его сын Юрий Изряднов был расстрелян. Читаешь материалы дела — они, конечно, ужасают. Что-то человек успел наговорить. Не натворить, а наговорить, что «надо сделать бомбу, я знаю, что делать, у меня есть все для этой бомбы, я буду взрывать мавзолей Сталина». Он военнослужащий. Вовлекал определенное количество служивших вместе с ним бойцов в это дело. Ну зачем ты все это наплел языком? Ну, Юра, что ты натворил, ей богу? Зачем тебе все это было нужно? И вот мы сейчас возьмем, эту ситуацию экстраполируем и поместим этого человека в современную американскую действительность.

ЕК: Почему же американскую?

ЗП: Какую угодно. Какая вам действительно кажется очень демократической. И начинаешь, как по современному закону смотреть на этого человека. А он у нас, безусловно, считается невинно репрессированным. Безусловно. Просто это сталинская машина.

ЕК: А вы уверены, что он эти показания давал по собственному…

ЗП: Судя по материалам дела — да.

ЕК: Без участия?

ЗП: Ваша улыбка говорит, что, конечно же, все было при участии следователей. В данном случае — нет. Я смотрел эти материалы. Всякое бывает. И даже в нынешних демократиях бывает всякое. Выбивают какие угодно показания.

ЕК: Абсолютно точно. Везде все бывает.

ЗП: Бывает все. В данном случае, когда вы тоже ознакомитесь, вы поймете, что, конечно же, он все это наговорил сам, делал сам. Он даже особенно не отказывался.

ЕК: А Ленина не пора выносить?

ЗП: Нет, конечно. Не пора выносить.

ЕК: Есть же спор общественный. Ровно поэтому нам интересно ваше мнение.

ЗП: Думаю, нет.

ЕК: Почему?

ЗП: А зачем его выносить?

ЕК: Затем, чтобы культ личности наконец-то…

ЗП: Чтоб вам всем полегчало. Чтоб все вздохнули, сказали: «Закопали вы этого демона». Нет, не закопаем. Потому что и так надругались над левой идеей, в которой нуждается человечество, просто до страшных степеней. Имея для этого основания, имея для этого неполные основания, но мы докопаться можем до всего — и до левой идеи, и до правой, и до монархической, и до капиталистической. Все во зле лежит. Но об эту идею вытерли ноги все. И, конечно, Ленин в этом смысле — это мифическая вещь. Он непрестанно напоминает о том, что, ребята, возможен другой поворот событий, когда вы с вашими финансовыми клубами и яхтами, с вашим всемирным управлением — вы вдруг посыпетесь в тартарары. Конечно, для нас дорого присутствие этого феномена русского происхождения. Рядом, за плечом, присматривают.

ЕК: Я думаю, что, к сожалению, на этой ноте нам приходится заканчивать. Это Захар Прилепин, политик, писатель.