Rus норм!
15:30
8 Апреля 2019 г.
«Неинтересно жить обычную жизнь»: первое интервью Сергея Галицкого после продажи «Магнита»
Поделиться:

«Неинтересно жить обычную жизнь»: первое интервью Сергея Галицкого после продажи «Магнита»

Видео
«Неинтересно жить обычную жизнь»: первое интервью Сергея Галицкого после продажи «Магнита»

Целый год после продажи компании, которую Галицкий строил почти 25 лет, он не общался с журналистами. В интервью «Русским норм!» он рассказал, что подтолкнуло его к продаже «Магнита», зачем он тратит личные деньги на стадион «Колизей» и футбольную академию в Краснодаре и чем собирается заниматься дальше.


«Я эмоциональный, но не сумасшедший»

— Я смотрела одно из ваших последних публичных выступлений вСколково. Вы много говорили о давлении, о том, что огромная компания — этобремя, что она не дает вам спать по ночам. В какой степени можно сказать, чтоэто вас подтолкнуло к продаже?

— Меня подтолкнула, первое, старость. Вы можете улыбаться,но ведь, когда спортсмену 50 лет, вы же не улыбаетесь, когда говорят, что онстарый? В бизнесе, если мы говорим о человеке не как о члене совета директоров,а о человеке, который ежедневно приходит и от него все зависит, о человеке,который принимает решения, не просто приходит на работу работать, а которыйдолжен каждый день что-то выдумывать… Ты все время ищешь конкурентныепреимущества, точки роста — помимо операционной ежедневной деятельности,которая тебя начинает захлестывать. И ты себя в 50 сравниваешь с 35-летним, иэто не в пользу сравнение. Ты думаешь: ну, ничего, сейчас пройдет Новый год, тыотдохнешь. Но ты возвращаешься, и ничего не происходит. И если раньше у тебябыли какие-то ежедневные открытия, то потом они начинают происходить раз в тридня, потом раз в неделю. И с каждым днем этот разрыв нарастает.

Ты не можешь с этим сразу смириться — что все, твое времяушло, гладиатор должен достойно умереть на арене. Это очень тяжелое признание,особенно для россиян, которые в 90-е годы начинали бизнес, — потому чтовсе-таки достаточно самоуверенные люди пробовали тогда заниматьсябизнесом. Ты думаешь: сейчас ты отдохнешь, и вот все пойдет по-старому. Аэтого не происходит. Нет той интенсивности. Если раньше ты ложился спатьтолько для того, чтобы быстрее наступило утро и снова в эту пучину броситься,то потом ты просыпаешься и думаешь: ну вот опять. Ты приезжаешь на работу всубботу или в воскресенье, но в 3 уже не можешь, хотя раньше приходил, потомподнимал голову — а уже темно. Эта эволюция не происходит за один день.

Второе — я предприниматель операционный. Чем больше компаниястановится, хочешь ты или не хочешь, в любой стране, тем больше ты долженвзаимодействовать с государством. Можно вспомнить примеры, которые у всех передглазами, — Facebook, например. Его [Цукерберга] вызывают в Сенат, и прочее, ипрочее. <…> Это такая область — специфическая, где результат ты неполучаешь сразу. Ты должен тратить много энергии на это. А ты для этого неприспособлен, это не является твоей сильной стороной.

— Вы для этого не приспособлены?

— Я для этого меньше приспособлен. То есть придумать что-то,оптимизировать, логистику улучшить, найти какое-то конкурентное преимущество —окей. Но понять, как строится этот механизм, какие взаимоотношения с государством,за что тебя будут штрафовать, за что не будут, за что тебя пресса будет возить,— ты должен на это много тратить энергии. А в России не привыкли иметь дело свосьмым, девятым лицом. Первое лицо должно участвовать в решении вопроса.

И третье — «Магнит» был слишком персонифицирован со мной.Если какой-то производитель мог положить в банку со сгущенкой гвоздь, этоотносили ко мне. И когда у тебя работает 300 тысяч человек, 11 млн покупателейкаждый день и 6000 автомобилей ежедневно ездят по территории страны, вопрос,когда что-то произойдет существенное, — это просто вопрос статистики. Тыпонимаешь, что не можешь обеспечить стопроцентный контроль. Это невозможно. Ичем больше компания, тем этих случаев будет происходить больше. Это оченьтяжелый ежедневный труд, когда ты понимаешь, что жизнь проходит мимо тебя и тыза стеклом кабинета. Ты готов это терпеть, тебе это нравится, когда тебе 20–25,30–35 [лет], вдохновляет. После 40 ты уже не можешь так же относиться. А после50 ты не можешь уже никак к этому относиться. Так происходило со мной. Многофакторов, которые тебе не дают спать. И ты начинаешь себя чувствовать не так,как хотел. И тут включается схема: лучше ужасный конец, чем ужасы без конца.

— В какой момент у вас включилась эта схема?  Я разговаривалас людьми и так поняла, что решение было спонтанным. То есть вы где-то обронили:да продать это все.

— Южные люди, как бы это сказать, с большей амплитудой.Может быть, я такое мог раз сто произносить. <…> Все произошло именнотак, как произошло. Я попросил найти мне, если вдруг получится, продажу. И мнесказали: мы готовы. И вот так мгновенно все произошло. Больше ничего не было.

— Буквально за 2 дня?

— Да. Это совсем короткий промежуток времени был. Но этотолько кажется, что решение было спонтанным — я довольно четко объяснил, почемуоно у меня созрело. Я эмоциональный, но не сумасшедший. Все-таки 300 тысяччеловек — это большой коллектив, и ты не можешь настолько быть амплитудным —«все, завтра продаю». Накапливается усталость из года в год. Это большаяистория, которую мы построили. Строил не один я, а большой коллектив людей,каждому из которых я благодарен неимоверно. Эта история завершилась успешнойпродажей, и это часть жизни, в которой 50 лет ты должен добиваться, наверное,какого-то успеха, а  остальные 50, если проживешь, должен получатьудовольствие от жизни. Она вот так закончилась. Поэтому для меня тут не толькони одной трагичной нотки нет, нет ни одной грустной нотки.

— А вы знаете, какой самый частый комментарий в соцсетяхпро сделку?

— А мы должны это обсуждать?

— Люди говорят. Ваши же потребители. Они говорят: отжали.

— Послушайте. Я знал, что вы это скажете.

— Отжали?

— Все-таки когда обществу тяжело, когда общество не оченьудовлетворено, оно готово видеть негатив. И если мои объяснения не устроили —хотя я даже объясняться не должен, то, значит, уже этим людям я ничего необъясню. И этого и не нужно. Потому что они плохо знают людей из 90-х. Тот, ктопрожил в бизнесе 24–25 лет, применить к нему смешное и емкое слово «отжали» —это настолько глупо и просто смешно, что мне неуважительно это комментировать.Это было так, как я вам рассказал.

Я южный человек, поэтому, наверное, излишне открытый ичестный. Я не хотел это интервью давать. Я жалел, что сболтнул, что даминтервью, но вынужден держать слово. Потому что мне нравится ваша передача. Выберете людей, у которых есть будущее, которые что-то построили, которыезанимаются бизнесом. А я не бизнесмен уже. Я все говорю в прошедшем времени.

— Может быть, вы не бизнесмен, но вы точно норм.

— Я восхищен, что вы попали в эту нишу без измеренийчеловеческих конечностей и прочего, вы берете интервью у бизнесменов испрашиваете про бизнес. Я смотрю ваши интервью с огромным удовольствием. Нослово «норм» унизительно по отношению к русским.

— Почему? Это же позитивное слово.

— Потому же, почему мне здесь [в Краснодаре] финал не нужен.Я никому не собираюсь ничего доказывать и показывать: вот какой у меня стадион.Русские никому ничего не должны. Они не должны доказывать, что они нормальные.Если кто-то думает, что они ненормальные, им самим надо к врачу идти. Мывсякие. Мы и сумасшедшие, и не сумасшедшие. Мы красивые и некрасивые. Резкие инерезкие. Мы просто огромная нация, которая влияет на этот мир, потому что унас 1/6 часть суши, потому что у нас есть культура, какая-то своя специфика. Мывлияем как положительно, так и отрицательно. Мы не можем быть нормальными илиненормальными. Мы русские, россияне. И мы никому ничего доказывать не будем. Имы не будем перед европейцами расшаркиваться: ребят, да мы нормальные, давозьмите нас в свое сообщество, да мы тут хорошие. Мы сами себе должны быть науме. Мы должны быть людьми, которые не отправляют своих лучших футболистов заграницу, чтобы все увидели, что мы нормальные. Мы должны становиться богаче. Мыдолжны получать эмоции в своей стране. Мы должны ее любить. Мы должны ееизменять. Поэтому это чуть унизительно, что мы —  «норм». Мы не «норм», мынация огромная, в которой есть всякие — нормальные, ненормальные. Если бы всебыли нормальные, тоже было бы нехорошо.

Вы должны понять такую вещь: когда страна находится напереломе, бизнес не может быть абсолютно стерильным. У нас бизнес с 1860 по1917. Примеры тех ребят, которые картинные галереи потом создавали, — этовсе-таки был бизнес более эволюционный. А у нас мировоззрение одного человекаэволюционировало ежедневно, его из жара в холод бросало. Ты просыпаешься — а утебя на центральной улице танки по главному зданию страны стреляют, а наследующий день балет показывают.

Конечно, у нас по сравнению с европейским бизнесом естьспецифика. Странно, если было бы по-другому. И у нас очень тяжелая длявосприятия страна, потому что мы столько теряли постоянно. Возьмите Краснодар.Вот здесь были 60 лет назад немцы. Уничтожили здесь 70% зданий. Мы потеряли 20миллионов человек. До этого — революция, потеряли еще бог знает сколько. Послеэтого был Сталин. У нас очень тяжелая история, и мягкого плавного развития небыло. И поэтому мы такие вышли, такие мы чуть более амплитудные люди попринятию решений. А мы хотим сказать — нет, у нас так же бизнес строился, как уних. Там, стартапчик, собрал раунд в Силиконовой долине. Это было быпротивоестественно. Вот сейчас поколение, которое растет, должно быть норм. Вы,например, у Revolut брали интервью — вот эти должны быть «норм», они должны вобычных условиях делать бизнес.

— Вы уже отрефлексировали историю «Магнита»? Что былоправильно, что неправильно сделано?

— Я считаю, что мы вообще все правильно сделали. Нуподумайте сами — я провинциальный парень из 20-тысячного городка Лазаревское,служил в армии, поступил случайно в университет, потому что опоздал на третийэкзамен. Это потрясающе — то, что удалось сделать. Никакой рефлексии не будет.Потому что мне нечего вспоминать. Когда ты все свое время рабочее тратишь напоиск возможностей, у тебя, к сожалению, не откладывается, что было каждыйдень. Мозг имеет такое свойство запоминать только то, что для тебя важно. Акогда мы строили компанию всей этой бандой, для нас важно было только будущее,и все, что мы проходили, не откладывалось. Я раз сто жалел, что мне нечеговспомнить.

— Есть такая позиция, что вы, очень сильно конкурируя с«Пятерочкой», в какой-то момент ставили целью ее обогнать. И когда эта цельбыла достигнута, стало непонятно — какая цель дальше.

— К сожалению, в первый раз вы задали отвратительноправильный вопрос. Когда ты 15 или 17 лет бежишь за кем-то, а они скупаюткакие-то сети — то есть финансово более мощная компания, с талантливыми людьми— например, Лев Хасис был великолепный управленец и конкурент, и я всегда будуиспытывать к нему чувство глубокого уважения. И сейчас руководство «Пятерочки»— очень сильные ребята, вопросов нет. То, когда ты кого-то обгоняешь, потоместь такое легкое опустошение. Но это и есть твоя жизнь, когда ты ее живешь непо кальке какого-то вечного перманентного роста, успеха — ты ее живешь по темощущениям, которые тебе важны. Знаете, когда ты открываешь 11 467-й магазин вкаком-то поселке, не знаю, в Ямало-Ненецком округе — ты уже не испытываешь тоготактильного ощущения восторга, успеха, потому что это уже 11 678-й магазин. Ипресыщенность этой историей, наверное, была в тот момент, вы правы. Хотя мы всепонимали, что первое место для нас не самое важное. Самое важное изначально —это обеспечивать свои семьи было: мы все-таки люди, которые родились в 70–80-егоды, в советское время росли, не очень богатые семьи. И эта история успехабыла только последние 10 лет. А до этого мы тяжело работали для того, чтобыпросто выживать.

— Но в какой-то момент вы поняли, и это принеслоошеломительный успех, что людям нужны эти 2000 калорийдешевле, чем у всех. И тогда, когда вы этопоняли, ваша компания стоила уже $20, $27 млрд.

— Дешевле всех ты не будешь всегда. История лучших времен,потом худших, потом снова лучших — ее не опишешь в двух словах. Давайтевспомним сейчас: самый богатый человек в мире сейчас — это Amazon? Безос? Ядумаю, лет 10–12 назад его только ленивый не пинал. Amazon настолько плохо себячувствовал, что те оды, которые ему сейчас пишут, — все было ровно наоборот.Хотя он сам тогда, наверно, был лучше, чем сейчас. Любой бизнес всегда цикличен— есть лучшие времена, есть худшие. Возьмем нынешний момент. Платежеспособныйспрос чуть хуже. «Пятерочка» больше в Москве, «Магнит» больше в регионах.Платежеспособный спрос в Москве выше, плотность продаж выше. То естьцикличность есть. Есть какие-то ошибки в бизнесе, находки в бизнесе. Мы можемговорить о какой-то смертельной опасности для маленькой компании. А когдакомпания — 16–17 тысяч магазинов, это просто чуть лучше времена, чуть хуже времена.И просто интенсивная работа для того, чтобы стать лучше.

— Но в какой-то момент конкуренция стала больше. Раньше удома было 2 магазина, а сейчас 20. И люди получили возможность выбирать, вкакой магазин им пойти. Где красивее выложены фрукты, где лучше открываютсядвери.

— Вы знаете, я с вами согласен и не согласен. Во-первых, унас намного выше EBITDA была. Мы всегда работали не на рост компании в обороте,а на эффективность. Потому что за нами не было никаких финансовых институтов,мы не могли рисковать, долг/EBITDA больше 2,5–2 мы недержали. Наш фокус всегда был направлен на чистую прибыль, и если мыговорим о выборе между ростом и прибылью, мы все время говорили, что нужнаприбыль. Инвесторам, конечно, всегда больше нужен рост, я их могу понять, ноэто был наш выбор — мы люди из 90-х, все время должен быть положительныйденежный поток. То, что мы построили компанию с триллионным оборотом, с 15тысячами магазинов, с 300 тысячами персонала, в какой-то момент были самымбольшим частным работодателем — я до сих пор удивлен, что это случилось, и я досих пор не очень верю в это.

— Судя по тому, как о вас отзываются обычные российскиеграждане, они вами тоже восхищаются.

— Хуже любви только ненависть. Уважать — окей. Восхищаться —я не думаю, что можно мной восхищаться. Я думаю, человек, который по 7–8 часовстоит на ногах и делает операцию на сердце и которого никто не знает, — онзаслуживает большего восхищения. Есть более видные специальности, есть менеевидные специальности. И восхищение — это все-таки неправильный термин. Еслилюди даже и восхищаются, это неправильно. Я благодарен за то, что они уважаютменя за то, что я сделал в Краснодаре. Но нельзя восхищаться бизнесменами,потому что это такой же род деятельности, как любой другой. Как учитель,водитель, который в тяжелой ситуации умудрился проскочить и не сбить людей. Этопросто вид деятельности. Предприниматели — это люди, которые нашли себя в этом.

— Вот вы учите детей футболу, а бизнесу вы детей неучите.

— Бизнесу нельзя научить.

— Почему?

— Вы знаете, когда я в школе учился, я четко знал, чтофизиком я не буду. Хотя я бы мог заниматься физикой больше, чем другие люди. Ноэто не мое было. Мы вынуждены признавать, что у людей присутствуютгенетические склонности. Если ты бизнесмен, то ты им станешь. Нельзя научитьменя играть на пианино.

— И на пианино тоже можно до какой-то степени.

— Вот до той степени можно научить и бизнесу. Можноуправлять, при всем уважении, одним рестораном, одним магазином. Но если мыговорим о бизнесе как о большой истории — это все-таки склонности. И этотяжелый труд, как и в любой другой специальности. Наверное, этому нельзянаучить.

— «Магнит» — безусловный успех. Но этот успех позависящим и независящим от вас причинам в какой-то момент снизился встоимости примерно в 4 раза.

— Это связано с личностными историями. Например, Tesla оченьсильно держится на имени. Если Маск уйдет, то на какое-то время она приличноупадет. Но компания после моего ухода продолжает расти (выручка «Магнита» в2018 году выросла на 8,2%, до 1,2 трлн рублей. — The Bell). И ейнужно просто время, чтобы пришли те инвесторы, которые готовы инвестировать нев личностную компанию, а в менеджерскую компанию. Растет бизнес — значит, икапитализация будет расти. Просто нужно немного времени. Если будут приниматьсяправильные управленческие решения.

Да, так получилось, что настоящих буйных мало. И поэтому вбуйных иногда верят больше, чем они того заслуживают. Вы будете смеяться, былпериод, когда я у инвесторов спрашивал, почему мы столько стоим, у насмультипликаторы неправильные, это сумасшедшая цена. Инвесторы так же верят влюдей, потому что они тоже простые люди. И им кажется, что вот этим парням морепо колено. Идет переплата за это. Но в длинную не может все держаться начеловеке. И более того, в «Магните» все не держалось на одном человеке.Работала большая команда очень талантливых ребят. У них есть минусы, естьплюсы, но не было в компании с триллионным оборотом, которую мы построили,идиотов и дураков в руководстве.

— У вас был близкий, что называется, хороший второй [Владимир]Гордейчук.

— Мы с Гордейчуком совершенно разные люди. Это очень частодвигает в положительную историю, когда у одного одни качества, у другогодругие. Я думаю, что очень многие компании на этом были построены, напротиворечиях и на разных качествах других людей.

— А почему все-таки Гордейчук ушел (Владимир Гордейчук с2007 года возглавлял «Тандер» — операционную компанию «Магнита». В начале 2016года он ушел из компании. — The Bell) до того, как вы продали«Магнит»?

— Вы, наверное, должны у него спрашивать — раз. Второе —все-таки я Володю уговаривал остаться. В-третьих, я думаю, что он простонаелся. Да, были и противоречия — с одними менеджерами, с другими. Ведь это вседостойные ребята были. Другая сторона медали тоже есть — они все излишне амбициозные.И у меня прием был — я их захваливал, где-то, может быть, излишне. Потому чтоты все-таки находишься в провинции, и ты должен чуть больше людей хвалить длятого, чтобы они не чувствовали, что они проиграют, когда бьются с московскимикрупными компаниями, за которыми стоят крупные финансовые институты. И тычуть-чуть придаешь им качества, которым они иногда соответствовали, но неполностью. Чтобы они не испытывали определенных комплексов. Конечно, все времябыли столкновения внутри менеджерской команды. Конечно, каждый считал, что онправ, его решение правильное. И это нормально для такой компании. Конечно, этоежедневные споры, конфликты, противоречия, разные стратегии, куда двигаться,как. Но мне кажется, у всех хватит ума понять, что именно из-за этого вот этополучилось.

— А вы поддерживаете отношения?

— Созваниваемся и прочее. Мы все были очень разные повнутреннему содержанию. И я их принимал, хотя ни один из них не был… Ну, нелюбил, например, футбол так, как я.

— Они не ревновали вас к футболу?

— Ревновали — такое слишком личностное слово — раз. А второе— я был хозяином компании, а не девушкой, чтоб меня ревновать. Я мог, если мнекто-то что-то говорил, сказать так, чтоб больше так не говорили никогда.

— В этом я вообще не сомневаюсь.

— Спасибо. По-другому все строилось. Все равно я хозяинкомпании был, я жил с той ответственностью, с которой они не могли жить. Онивсе равно могли в 8–9 вечера захлопнуть лавочку и сказать: «Да, завтрачто-нибудь придумаем». Я не мог себе этого позволить.

— Когда вы больше увлеклись футболом, поняли, что этоваша страсть, вы стали меньше уделять внимания «Магниту»?

— Если в сутках все еще оставалось на тот момент 24 часа, тода. Это очень логичное заявление.

— Компания пострадала от этого или нет?

— Нет никаких страданий. Я выходил в коридор иногда, лет 10назад, и думал: «Как вообще эта дура вся работает: вот этот огромный сервер,автоподборы, автозаказы, эта куча парней, которые считают какие-то средниеквадратичные отклонения. Это все не просто товар на прилавке, а ежедневнаядоставка десятков миллионов продуктов в разные магазины, в разных объемах, сразными сроками годности, с разной расфасовкой, с разным весом, в разныхтемпературных условиях. Наверное, я был эмоциональным фронтменом, достаточносильным. Я много работал, большинство идей исходило от меня. Но эти люди оченьмного приложили усилий. Со мной была сильно персонифицирована компания. Все — ихорошее, и плохое — связывалось со мной. Более того, я когда ушел, компаниястала больше стоить. Она месяца 3–4 больше стоила.

— Но сначала она упала (после объявления о продаже долиГалицкого акции «Магнита» упали на 7,7%. — The Bell).

— Я не смотрю сейчас, если честно. Потому что ты должен,уходя, уходить. Я не смотрю.

— Не следите?

— Нет, ни одной минуты в день.

«Футбол — это эмоции без либретто»

— Вы знаете, на меня произвело колоссальное впечатлениеувиденное сегодня. Как журналист и как человек я, конечно, отношусь кскептикам. Весь парк и стадион — это довольно фундаментально…

— А почему должно быть по-другому?

— Потому что обычно по-другому.

— Неинтересно жить обычную жизнь.

— Когда вы решили всем этим заняться? Что стало толчкомдля вас заниматься строительством стадиона, созданием академии?

— Я люблю футбол. А невозможно играть на асфальте, нужноиграть на стадионе. Но футбольные стадионы, они, как правило, выполненыпросто как функциональные сооружения, что по мне — совершенно неправильно. Всеприличные большие стадионы издалека вызывают восхищение, но когда ты приближаешьсяк нему, эта эмоция не должна пропадать. И для этого мы рискнули и пошли наотделку дорогими материалами. Мы отнеслись к людям с уважением. Мы не сталисетки ставить — как для ловли обезьян. Мне все говорили, что ясумасшедший, что сейчас это все будет разорвано, выкинуто, придут вандалы,готы, гунны, я не знаю, кто там, набегут…

— В целом так бывает, конечно.

— Не бывает так в целом. Если ты к людям относишься суважением, то большая часть из них готовы отдать это же. Поэтому мы пошли поэтому пути. Я вообще удивлен, что все стадионы выполнены как холодные бетонныевещи. Мало что может дать эмоции в XXI веке, а футбол — это эмоции безлибретто. Это важно, потому что современный мир очень тяжелый. Раньше людиработали в тяжелых физических условиях, им было не до эмоциональныхпереживаний, они приходили домой, ложились спать, чтобы отдохнуть, и сноваутром шли на работу. Сейчас мир изменился, все живут внутри себя, всеэмоционально очень тяжело нагружены. И вот получение других эмоций, которыетебя оторвут от твоих внутренних переживаний, это очень важно. Ипоэтому футболисты — это гладиаторы XXI века. Они дают эту эмоцию, когдачеловек не знает, чем это все закончится, и это держит его в напряжении 90минут. И эти 90 минут ты больше ни о чем не думаешь в жизни.

— Когда переживаешь эмоции, какая разница, как сделанстадион?

—  Это ни при чем здесь. Когда человек приходит настадион, он должен понять, куда он пришел. И эмоция, что он пришел на важноедейство, подкрепляется вот этим всем. Он сразу понимает, что сейчас здесь будетдейство, что сейчас выйдут те ребята, которые всю жизнь старались, всю жизньработали над собой, чтобы создать эти 90 минут удовольствия и эмоций разных.Это странно, что театры делают качественные, а стадионы делают некачественные,ведь и там, и там это продажа эмоций. Продажа — нехорошее слово, наверное,отдача, так скажем.

 Не продается вдохновенье, но можно рукописьпродать…

— Я не люблю старых поэтов. Мое мнение, что толькосовременники понимают эмоцию настоящего времени, только их можно читать, аостальным — отдавать дань уважения. Для меня человек, который написал для«Машины времени» все песни, — более великий поэт, чем все остальные, потому чтоэто период моей жизни,  и он понимал ту жизнь, которой мы живем. Или там«я беру чью-то руку, а чувствую локоть» — для меня это больше, чем «я к вампишу», например.

— Когда Россия не прошла дальше на ЧМ, у вас не былотаких сильных эмоций?

— Нет, конечно. Потому что Россия выступила очень достойно.

— Но там же не хватило буквально одного удара.

— Я чуть по-другому к этому отношусь. Для меня все-такипобеда — это вторично после того, когда ты выходишь с открытым забралом. Мы небыли сильнейшими [на чемпионате]. Мы играли вторым номером. Но мы сделали этустрану счастливой, когда прошли (в четвертьфинал. — The Bell). И,конечно, я был счастлив, что мы прошли испанцев (Россия выиграла у Испании вматче ⅛ чемпионата мира по футболу. — The Bell). Но, наверное,все-таки на чемпионате мира должна побеждать команда, которая играет в атаку, вкоторой играют лучшие футболисты, чтобы мальчики могли мечтать о звездах. Яочень уважаю сборную Греции, но когда она выиграла чемпионат Европы (в 2004году. — The Bell), это было не очень справедливо. Все равно должнывыигрывать те команды, которые показывают настоящий футбол. И у России этотшанс есть. Мы сейчас все занимаемся детским футболом. У нас есть шанс выраститьпоколение ребят, которые будут претендовать уже на золото. И поэтому попаданиена чемпионат мира, проход из группы — это уже большое достижение для любойстраны. А мы, выйдя из группы, еще и прошли дальше. Это выдающееся достижение,мы — огромные молодцы.

— Хотели бы вы, чтобы здесь прошел финал какого-нибудьтурнира?

— Мне все равно. Если будет возможность, мы подадим. Но мнехочется, чтобы моя команда здесь побеждала. Мне хочется, чтобы был постояннополный стадион, чтобы люди перед каждой игрой волновались. Ну, приедет сюда«Реал» или «Барселона», поздравляю их, и что дальше? Эти люди никак неассоциируются с теми эмоциями, которые получают жители этого города. У меня неза это гордость. А за то, что нам удалось построить стадион в моем Краснодаре.

— Сколько всего денег вы потратили на эту историю? Былиоценки пару лет назад, что вложения в парк и стадион — это около $400 млн.

— Давайте мы оставим все-таки Дудю — я извиняюсь, что ввашей программе его рекламирую — вычислить, сколько стоят футбольные трусы и вкаком магазине они куплены. Я думаю, что это как-то обедняет человеческуюжизнь. <…> Это же не бизнес. Пока.

— Но это станет бизнесом?

— Я уверен в этом. Мы — молодой клуб, посмотрим. Это зависитот ситуации в стране, например. Сколько мы сможем брать за билеты, сколькосможет платить Лига клубам. Это зависит от цен на рекламу, а она — от уровняжизни. Когда мы говорим про футбольный клуб в России, то мы учитываем, чтоборемся с более платежеспособными странами. Если мы хотим быть с нимиконкурентными, мы вынуждены покупать футболистов с другими зарплатами. Нодорогу осилит идущий. Мы видим, что все клубы потихоньку подстраиваются под этуситуацию. Мы идем в прибыльность. Когда это получится, наверное, это невозможносказать.

— Я к этому разговору советовалась с одним футбольнымфункционером, который с грустью мне сказал, что история современногороссийского футбола — это история грандиозного распила. Вы согласитесь или нет?

— Вы знаете, люди, которые говорят про распил, вообще некажутся мне позитивными. Вы мне хотите сказать, что в России воруют? Во всеммире воруют. Вы хотите сказать, что футбол состоит из воровства. Да нет, футболсостоит из забитого гола. Футбол состоит из этих мальчиков, которые выходят наарену и которые собирают по 40–50 тысяч [человек]. Люди, которые мало чтоделают, привыкли все мазать черной краской. И легче всего рассказывать про то,что все разворовали, все куда-то девалось, ничего не осталось. Но это неправда.Я вижу, что наш футбол развивается точно. Я вижу великолепное будущее. Просто,наверное, терпение — это такое редкое качество, которое нам не оченьсвойственно. Мы хотим все и сегодня. С чего, если европейцы больше вкладывают вфутбол, мы должны их обыгрывать? Нам надо прекратить рассказывать про запилы ираспилы, а просто тупо работать каждый день, пробовать улучшать свои школы,пробовать искать дарования, пробовать работать с тренерским составом, платить в детских школах тренерам больше, пробовать отправлять их натренировки, и когда-то будет результат.

Смотрит ли Сергей Галицкий матчи «Краснодара», почемуне ездит на выезды и берет ли пример с «Челси» — смотрите в полной версиивидеоинтервью на канале «Русскиенорм!»

— Цены будете повышать на билеты?

— Нет. Мы спорили с менеджментом. Они ругались, что слишкомбилеты быстро ушли, что мы должны были на ⅛ поднять цены, и, наверное, ониправы, за исключением того, что у нас не настолько богатый народ сейчас. Если в1/4 пройдем, наверное, повысим. Мы стараемся, чтоб простые люди, которые тяжелоработают и много, получали удовольствие такое же, как те, у кого больше денег.И этот баланс мы должны держать.

— Скажите, вашим сотрудникам и коллегам сложно свами работать?

— Да нет, конечно.

— Говорят, что вы, включившись в футбол, сталипринимать много авторитарных решений и самостоятельных. Это так?

— Это равнозначно заявлению: одна бабка на заборенаписала. Говорят. Так не говорится: «говорят». Это невозможно комментировать.Говорят, что люди не очень хотят работать многие. И когда контроль начинаетбыть более активным, когда другие люди хотят чего-то добиться и не позволять,чтобы было болото, это многим, кто сидел в болоте, не нравится. Вот так,наверное, можно сказать. То, что я авторитарный… я не могу же себя оценивать. Ядумаю, что это не так.

— Тренерский состав часто меняется?

— Это можно посмотреть на сайте. Нет. Сейчас у нас МуратМусаев. И я восхищен тем, что он делает. Он очень крутой парень. Хотя ему всего35 лет. Это удивительно.

— Не могу вас не спросить про «мамаево-кокорище»…

— Это неуважительно по отношению к человеку<…>. Мне вообще не нравится, что медийный мир делает ихотрицательными или положительными героями. Они оступились, сделали не оченьхорошую вещь. Но количество времени, которое вы им выделяете, несправедливо поотношению к большому количеству ребят. Вы постоянно, не вы персонально, а медиав вашем лице, подогреваете эту историю. Случилось у людей достаточнонеудачное утро в жизни, может быть, самое неудачное утро в их жизни. Я не суд,чтобы что-то про них говорить. А с общечеловеческой стороны, когда кто-токого-то бьет стулом, это очень не позитивная вещь. И это абсолютное безобразие.Но на эту тему было сказано столько уже, что прилагаться дополнительно к этому18-й страницей мне не хочется.

— Вопрос был в следующем: «Краснодар» практически сразуобъявил, что расторгнет контракт с Мамаевым.

— У нас были на то свои причины. Это все, что я могусказать. Я не хочу влиять на судьбу Павла своими словами. <…> Поэтомувсе, что мы можем сделать, — это молчать до того момента, пока не определитсуд. Наши отношения с Павлом — это наши отношения с Павлом. Но российскаятюрьма — это не санаторий на берегу моря. Это достаточно сложное длячеловеческой жизни испытание. И я не хотел бы быть тем человеком, который кэтому дополнительно прилагает руку.

— Так история с разрывом контракта — это разве не то жесамое? Вы принимали участие в этом решении? Лично вы?

— Конечно. Вы какое слово не поняли из русского?

— Я все слова поняла.

— Тогда конкретно — что вам еще непонятно?Спрашивайте, окей.

— Вы, по сути, приняли решение о том, что нужноразорвать с ним контракт.

— Да.

— Почему?

— Я же вам сказал, что я не буду комментировать, потомучто никому, наверное, оказаться в тюрьме я бы не пожелал. Это за исключениемтех людей, которые совершили какие-то тяжелые вещи. Там убийство или что-тотакое. Это не самое приятное времяпрепровождение для человека. Наверное, что-тов жизни он делал так, что это туда его привело. И я думаю, что это для неготяжелый урок. Я думаю, что он уже понял, что это тяжело все.

— Зачем же вы наказываете его еще раз?

— Мы не наказываем никого. Наказывает суд. Понимаете?Или суд не наказывает. Суд принимает решение.

— Я не комментирую решение суда. Суд принял свое решение.

— А я еще раз вам говорю. У нас 11 тысяч мальчиков, и онидолжны знать, что с тех, кто станет футболистами, не будут спрашивать как собычных людей, потому что они являются примером для простых мальчиков. За этоим платят такие деньги. Если они думают, что живут в обществе и они свободны отнего, то надо к классику обращаться. Когда их фамилии на стадионах выкрикиваютдесятки тысяч, это налагает на них обязательства — хотят они этого, не хотят,они должны это понимать. Как любой богатый человек, как я, мы ограничены вкаких-то вещах, которые могут быть позволительны, извините за такое слово,более простым людям. И если вы не хотите этих ограничений, то, пожалуйста,идите в другую жизнь. Пожалуйста, не надо зарабатывать столько денег, не надобыть кумирами для десятков тысяч. Но если ты уже пришел туда, то ты долженпонять одно: эти 11 тысяч мальчиков ложатся спать, кладут свою голову наподушку и думают о тебе как о кумире. И твоя поведенческая модель должна этомусоответствовать. Особенно в таком клубе, как наш. Где у нас 11 тысяч мальчиковнадевают майку «Краснодара», и многие в ней ложатся спать. И они должны знать,что неправильно бить стулом человека по голове, неправильно втроем-вчетверомбить лежачего человека. И хотим мы, не хотим, мы обязаны на это реагировать.При этом мы тут не святые, совершаем в своей жизни ошибки. И я не желаю Павлузла. И я хочу, чтобы это для него быстрее все закончилось. Но еще раз повторяю,раз уж вы меня вынудили на этот разговор, — эти 11 тысяч мальчиков должнызнать, мы всегда будем так реагировать, когда это будет касаться такойповеденческой модели. Потому что те, кто выходит сюда, они кумиры для этихмолодых ребят, для этих малолетних людей, которые смотрят на них с широкимиглазами. И они должны соответствовать этому.

— У людей, которые заработали много денег и добилисьуспеха, тоже должны быть какие-то поведенческие ограничения?

— Конечно. Просто ты к этому приходишь не сразу. <…>Ты не можешь в 25–35 лет осознавать то, что ты осознаешь в 50. У тебя нет тогочувства ответственности, того чувства, которое должно сопровождать тебя. И ещеу русских бизнесменов есть проблема, что перед нами не выросло поколениебогатых людей, которые бы нам показали, как правильно себя вести. Все этималиновые пиджаки, цепи и все прочее были, потому что не было ориентиров ипонимания, как должны себя вести богатые люди, что они должны уважать общество,помогать ему, что они должны быть людьми. Они никогда не будут иконамиповедения. Потому что бизнес — это жесткая вещь. Но они должны вести себя так,чтобы общество уважало бизнес как профессию. Потому что, по мне, вовлеченностьпо 12–18 часов в сутки — это очень тяжело. Под таким ежедневным психологическимдавлением можно находиться год, два, три, даже и 25 лет, но это очень тяжело.Менее успешные люди во многом иногда даже лучше, чем более успешные. Иповеденческая модель у успешных людей не должна показывать, что ты что-то собойпредставляешь особенное. Ты такой же, как все остальные. И поэтому, конечно,это налагает обязательства.

«Я всегда принимать буду позицию политическогоруководства страны. Если мне она не нравится, я собираю вещи и уезжаю»

— Когда произошел Крым, вы понимали, что стоимостькомпании упадет в 4–5 раз? И что вам придется пострадать?

— Я родился в России. Я гражданин России. Есть какие-тоусловия игры, в которых я живу. Если мне не нравится, я собираю манатки иуезжаю за границу. Если это моя страна, то я должен принимать то, что в нейпроисходит, и быть жителем ее. Есть положительные вещи, есть отрицательныевещи. И ты должен всегда в жизни определять, что для тебя сейчас ценнее. Вот ятот человек, который взял на себя какую-то небольшую ответственность за эти 11тысяч мальчишек, я должен понимать четко, что я несу ответственность за вотэтих людей, которые ходят на этот стадион, потому что это тоже их клуб. За то,что я благодарен этому городу, что он меня принял, когда я был молодой. И вотэто всегда важнее, чем какие-то внешние пертурбации, которые все равно когда-тозаканчиваются.

— Вы думаете, это когда-нибудь закончится?

— Вы не поверите, вообще все когда-нибудь закончится. Самоеважное — это ощущение, что ты живешь той жизнью, которой хочешь, или ты готовзатянуться в этот водоворот внешней информации, который тебя бомбит, — и тыможешь сидеть в этой ленте и сходить с ума. Я уже приводил такой пример в одномиз интервью — по-моему, в 60-е или 70-е, 80-е годы американский генерал читалгазету и с криком «Русские идут» выкинулся в окно. И что сейчас? Русские здесь,американцы там. Те вопросы, на которые мы не влияем политически, должныостаться политикам.

— То есть вы это принимаете как данность?

— Я, как только не принимаю чего-то, собираю свои манатки,беру свою семью в составе трех человек: жену и ребенка, и уезжаю за границу.

— У вас лично-то позиция есть?

— По какому вопросу?

— По Крыму?

— Я же вам еще раз сказал. Я всегда принимать буду позициюполитического руководства страны. Если мне она не нравится, я собираю вещи иуезжаю.

— Вот тут недавно Варданян сказал: в России можно быть революционером, уезжать илибыть конформистом.

— Я уважительно отношусь к Рубену. Он, Тиньков — это люди,которые продвигают бизнес, которые много о нем говорят. И это важно. Но вРоссии можно быть человеком, который просто живет свою жизнь. От того, что тыконформист, не конформист — завтра солнце в Краснодаре все равно взойдет. Насобщество загнало в то, что мы должны очень сильно зависеть от того, чтопроисходит в политике. Но есть люди, которым 50 с лишним лет, для которыхважно, что сегодня вечером будет футбол, и важно сегодня пойти посмотреть тренировку14-летних ребят и что из них вырастет. И важно посмотреть на горящие глаза этихпарней, которые хотят на этот стадион попасть. Ты от этого получаешьположительную энергию. А вот эти ленты новостей — продали Аляску за 300миллионов, берберы напали на Китай, все прочее — это не твоя жизнь. Твоя жизнь— это что-то придумать. Я хочу построить красивые парки в Краснодаре, хочу,чтобы мы просто жили жизнью здесь обычных людей и гордились своим городом, егодорогами. И я считаю, что это важно, что богатые люди там, где они живут,должны улучшать условия, которые есть. Например, у нашего мэра есть бюджет(расходы бюджета Краснодара на 2019 год оцениваются в 25,3 млрд рублей. — TheBell). Он должен платить зарплату, пенсии. Мы не очень богатая страна. Они,что могут, делают. Но на все не должно хватать. Богатые люди для того и есть.Вы из Америки прилетели. Там же есть Рокфеллеровский центр? Его ж негосударство построило?

— Там много очень на пожертвования делается.

— Там есть каток, его же не государство построило. Вот это идолжны делать богатые люди.

— Там есть даже такая фраза: give back. Всегда.

— Отдавать.

— Отдай назад.

— Я тоже считаю, что два завтрака не съешь. Мне не нравится,когда богатые люди позволяют свои деньги тратить менеджерам. Создают какой-нибудьфонд борьбы с мушкой-дрозофилой. И наемный менеджер тратит эти деньги непонятнокак — на свои бонусы и все прочее. Если ты сам заработал деньги, потрать ихсам. Не может, например, учитель у себя в доме создать такой сквер, парк,увидеть такие деревья. А при этом он очень достойный человек, он учит твоихдетей, внуков. Ты создай это у себя, чтобы они также чувствовали себя вкомфорте, получали положительную эмоцию от жизни. И богатые люди должны этоделать. Не обязаны. Но должны.

— А как это сочетается с потреблением яхт, самолета?

— Вы знаете, очень нормально сочетается. Я не видел людей,которые хотят жить в плохих условиях. Нормально для бизнесмена сначала добитьсякачественного содержания своей семьи, потом своих друзей. И потом подумать обостальных. Эволюционно это нормально. Когда мать сначала заботится о своемребенке, а потом, если еще какой-то мальчик бегает, то еще и о нем. Этоправильно. И для этого люди и занимаются бизнесом — чтобы получить какие-тоблага. И в какой-то момент они начинают оценивать жизнь чуть по-другому,понимать, что они не просто отдельные индивидуумы, которые с огромными деньгамисидят за углом. Что они тоже заработали в этом обществе. И они должны на этообщество тратить.

— Я просто, может быть, не понимаю до конца. Вот яхта 100метров (по данным Forbes, Сергей Галицкий владеет 104-метровойяхтой Quantum Blue. Ее стоимость оценивается в $225 млн. — The Bell)зачем?

— Вы уходите в индивидуальные потребительские вещи. А зачемстадион за 23 млрд рублей? Вы считаете, что я сюда не хожу?

— Ходите.

— Человек имеет право потреблять свои деньги так, как онсчитает нужным. Я же мог построить [дешевый] утилитарный стадион. Вот я,например, считаю, что часы — это роскошь. У меня часов нет.

— Все-таки есть разница.

— Для простых людей — да. Кто-то летает в бизнес-классе,кто-то в экономклассе. И как только мы уберем это разделение, мы придем кпамятнику Владимира Ильича уже не с цветами, а с огромными букетами, с венками.Нравится нам, не нравится — но человеком движет желание выделиться. Ученым,врачом, бизнесменом. Мы не должны полностью убирать из человека его естество,стремление к чему-то большему, лучшему. Но при этом мы должны этим людямобъяснять, что они живут в обществе. И, например, есть при людях, у которыхтяжелая ситуация в стране, черную икру из банки, смеяться над остальными — этоплохо.

— Показное потребление?

— Конечно, показное потребление — это неправильно. Я бы,наоборот, считал, что простые люди должны говорить [бизнесмену]: давай быстреенабирай себе, чтоб ты потом начал тратить на общество. Потому что этоэволюционно правильно. Любой человек сначала заботится о себе, потом обостальных. Поэтому ты начинаешь что-то делать, чтобы они тоже получали комфортот жизни, чтоб тоже улыбались. И это, как вы говорите, give back.

— Give back.

— Вот give back придет к нашим бизнесменам. Перед нами небыло поколения богатых людей. Нам не объясняли, что хорошо и что плохо.

«Я бизнесом не занимаюсь и не буду»

—  Когда я получила свой первый бонус в газете«Ведомости» — $10 000 или $20 000 — для меня это была колоссальная сумма. Я незнала, что с ней делать. То есть я сразу обрела нечто, что могу потерять. Когдау тебя деньги в бизнесе, он работает, но когда ты получаешь деньги, о них надосразу заботиться. Часть вы потратили на клуб. Часть вы потратили на парк. Чтовы делаете с остальными деньгами? Вы инвестируете?

— Я инвестирую где-то на рынке ценных бумаг. И все, чтозарабатываю, я буду тратить на город. Я инвестирую в какие-то активы там,ценные бумаги, облигации, акции. Это все стандартный набор пенсионера.

— Чтобы не потерять?

— Чтобы не потерять? Опять это оскорбительно. Хорошо, чтобыне потерять.

— Почему оскорбительно?

— Потому что с чего я должен что-то потерять?

— Инфляция есть.

— Инфляция есть, да, я знаком с этим термином. Но, чтобы выпонимали, для меня бизнес закончился. Говорят, что я там какие-то рестораны открываю. Этонеправда. Это не мой бизнес, просто в парке нужен людям ресторан. Мыотремонтировали, сдали в аренду — всё. Да, мы смотрим, чтоб уровень сервисасоответствовал тому, что мы хотим. Но я бизнесом не занимаюсь и не буду.

— Ваши амбиции в урбанистике не заканчиваются парком?

— Очень громко. Я буду предлагать городу какие-то проекты,помогать, потому что любой город в бюджете ограничен. Я житель этого города,хочу, чтоб он менялся в лучшую сторону. Я буду стараться. Если я буду слишкомназойлив для этого, мне не скажут: все, надоел своими проектами. Если они будутготовы принять меня, я буду это делать.

— Со смирением как бы.

— Смирение — это странный термин для российского предпринимателя.Без смирения. С активной жизненной позицией. Я хочу, чтоб город менялся. Но приэтом чтобы не вызывать изжогу ни у кого, ни у граждан, ни у жителей, ни увласти. То есть, если они хотят это, я сделаю. Нет, окей, мы еще какой-нибудьпроект придумаем.

— А самому стать властью вы не думали? На городском иликаком-то [другом] уровне.

— Это очень странный вопрос, который все время задают.Потому что это другой вид деятельности. Врачу разве говорят: ты не хочешь статьхоккеистом?

— Нет. [У него спрашивают] ты не хочешь стать главврачом.

— Я закончил как предприниматель. Самая большая должность,которую я хочу до конца жизни теперь занимать, — это президент футбольногоклуба «Краснодар». Это моя жизнь. И я готов участвовать в социальных проектах вгороде. Потому что я богатый человек, и я считаю, что богатые люди должны этоделать. Политики — это люди, которые кладут свою жизнь либо свою внутреннююличную свободу, потому что они не могут просто гулять по улицам, не могутчего-то такого делать. Это очень тяжелый труд, который вы почему-то не считаетеспециальностью.

«Что это за бизнесмен, которому ты должен помогать?»

— Кого вы читаете?

— Для меня самый великий современный писатель — это [Уолтер]Айзексон. Знаете, в молодости если я куда-то шел, где мне было совершеннонеинтересно, то было универсальное средство — взять любую из двух книг Ильфа иПетрова — «Двенадцать стульев» или «Золотого теленка» — и с любой страницыначать читать. Неважно вообще, что было до этого, потому что это все равносразу захватывает и держит. Айзексон — это такая же история.

— Не читала. Советуете?

— Да что вы. Вы читали, просто, наверное, фамилию забыли.Это «Стив Джобс», это «Леонардо да Винчи», это «Инноваторы». Вы не читали«Инноваторы»?

— Нет.

— Вы? Лучшая по интервью с людьми, которые движут миромэтим, и вы не читали «Инноваторы»?

— Не читала.

— Тогда вам двойка в зачетку. Причем до 5-го курса.

— А я зачет не сдаю.

— Наверное, не сдаете. Но жизнь все время состоит иззачетов. Это журналист, который погружается в то, что он пишет. И это книги по400–500 страниц. Первый человек, который написал, как вообще создавалсяинтернет, про людей, которые принимали участие в создании интернета, про весьих вклад. Есть, например, конкретный человек, который написал протоколы. И там,например, есть момент, что гики думали, что они делают протоколы, чтобыинтернет был свободный, а военные, которые все это финансировали, думали, что это,чтобы во время войны можно было контролировать это.

— Так все-таки интернет создали военные или гики?

— Нельзя отрицать роль госденег, которые это финансируют,потому что такие проекты — они финансироваться могут только бюджетнымиденьгами. По-моему, только сейчас корпорации достигают таких больших объемов,что они могут конкурировать с государством. С другой стороны — писали свободныелюди. И такие вещи могут придумать только свободные люди. Поэтому не всегдаесть ответы полностью на вопрос, кто это сделал. Тем более что касаетсяинтернета. Тем более что я в этом вообще не специалист. Я не знаю, зачем вы уменя это спрашиваете. Я просто говорю, что Айзексон для меня это величайшийсейчас писатель, который живет.

— Я не знаю, верная ли это цитата, но надеюсь, что верная. Интересно, что вы думаетесейчас. Про вашу дочь. «Я хочу, чтобы у меня вырос нормальный ребенок. И не хочу,чтобы моя дочь занималась бизнесом. Потому что женщины и бизнес — это разныепонятия». Вы правда так считаете?

— Да. Сколько бы женщины ни пробовали стать мужчинами,особенно русские, они все равно останутся женщинами.

— А как же Татьяна Бакальчук?

— Да нормально. А как это расходится с моими словами?

— Почему женщина и бизнес — это разные понятия?

— Я видел бизнес. Я не хочу такую жизнь своей дочери.

— Может быть, у дочери другое мнение?

— Это ее мнение. Она имеет право действовать, как онасчитает нужным. Она уже взрослый человек. Я против, но я не буду на нее влиятьв этом вопросе.

— Вы ей поможете, если она к вам придет?

— А что же это за бизнесмен, которому ты должен помогать?

— Ваша дочь к вам обращалась за деньгами или нет?

— Да, последние 23 года.

— Это понятно. На бизнес?

— Если бы она обратилась, я бы ей не дал денег. Потому чтокаждый человек должен заниматься тем, к чему у него склонность. Если онасчитает, что она бизнесмен, вообще вопросов нет. Но если тебе создают теплыеусловия, то ты не вырастешь тем, кем ты должен быть. И это очень важнаяистория. Ты будешь кому-то обязан.

—  Наверное, это хороший тест на то, твой продуктимеет право на существование или нет. Но вообще в том, чтобы в какой-то моменттебе кто-то протянул руку, ничего страшного нет.

—  Я же не сказал, что это страшно. Я просто сказал,что я считаю, что хорошо, когда ты это сделал все сам. Ты должен жить своюжизнь, со своими ошибками. Ты не должен свое естество подавлять чтениями другихисторий успеха, потому что ты тогда не добьешься сам этого успеха. И это будетне твой успех, а какая-то калькированная история многих людей: ты посмотрел вотсюда, здесь вот так сделал. Ты должен свою жизнь сам чувствовать, сам жить. Итогда то, чего ты добьешься, будет уникально, потому что это твои ошибки, этотвои достижения, это был ты.

Загрузка...