«Бензин продолжит дорожать». Кто будет платить больше других

Бензин в России дорожает, хотя мировые цены на нефть снижаются. Экономист Андрей Бархота рассказывает RTVI, кого государство в первую очередь защитит от дефицита, а кому придется платить за бензин больше, и почему делить потребителей на приоритетных и обычных может оказаться разумнее, чем кажется.

Спрос рождает дефицит, а дефицит рождает спрос

Когда разговор заходит о нынешней истории с бензином, я всегда вспоминаю порог цены Альфреда Маршалла — старую идею о том, что цена определяется балансом спроса и предложения, а спрос и предложение, в свою очередь, определяются ценой. В нормальной ситуации это абстракция для учебника, но именно сейчас она работает буквально. У нас растет спрос и при этом ограничено предложение топлива, поэтому где-то закономерно возникает рост цен. Хочу обратить внимание, что он довольно сдержанный, а не лавинообразный, — и это важно понимать на фоне общей паники.

Второй слой проблемы — это дефицит, отчасти рукотворный. Часть людей покупает бензин впрок, а некоторые идут дальше — скупают топливо на заправках и потом перепродают его прямо на трассе. Возникает стихийная торговля, которая только ухудшает ситуацию. Парадокс в том, что закупки впрок и ажиотажный спрос сами по себе и есть один из признаков того дефицита, о котором все говорят. То есть слухи о скудеющем ресурсе заставляют людей предъявлять именно тот спрос, которого иначе могло бы и не быть. Победить эту человеческую природу льготами вряд ли получится, а вот перераспределением топлива между регионами — скорее да, хотя и тут возникает проблема комбинации инструментов.

При этом задача номер один сейчас — сохранить топливо для уборочной кампании и для промышленности в нужном объеме, и здесь, на удивление, шансы на эффективную политику довольно высокие.

Почему государство будет делить потребителей на приоритетных и обычных

Я думаю, что мы увидим двойственное регулирование. Для стратегически важных потребителей, то есть для юридических лиц и участников экономической деятельности, цены и дальше будут жестко регулироваться, чтобы топливо оставалось доступным. А для домашних хозяйств, которые в принципе могут пользоваться альтернативным транспортом, регулирование, наоборот, может быть ослаблено, и тогда цены здесь вырастут заметнее.

Звучит жестко, и мне самому могут возразить, что это элементы административного контроля чуть ли не военного коммунизма. Но в этой ситуации, мне кажется, все средства хороши, и сработать это может не так плохо, как звучит. У нас уже есть похожий пример — рынок новостроек. Льготная ипотека привела к тому, что больше половины покупателей жилья оказались инвесторами, которые покупали квартиры по льготной ставке ради вложений, а не для жизни. В результате цены на жилье за семь лет выросли в рублях втрое, и доступность жилья для тех, кому льгота действительно предназначалась, упала. Если бы цены в свое время отпустили и дали им расти быстрее, рынок, возможно, избежал бы части этих «пузырей».

С топливом логика похожая — ценовой шок для одной группы потребителей может оказаться более целесообразным решением, чем кажется на первый взгляд, потому что он разделяет спрос на приоритетный и неприоритетный и не дает ажиотажу размазаться по всей экономике равномерно.

Сейчас темп роста цен на топливо с начала года составляет примерно 45—47%. Если позволить ему вырасти до 70—80%, это будет выглядеть как очень серьезный скачок, но именно он может сбить часть спроса, которая на самом деле не является обязательной, а относится скорее к привычному образу жизни — когда человек просто привык накручивать 10 тысяч километров в месяц на машине. Возможно, эту привычку придется немного умерить, и в этом нет катастрофы.

Как демпфер превратился из налога в субсидию

Когда мы говорим о регулировании цен, нельзя обойти нефтяной демпфер — механизм, тесно связанный с бюджетной политикой. В благополучные годы он изымает и абсорбирует часть доходов нефтяников, а в трудные — субсидирует их за счет государственных расходов. Сейчас мы видим именно второй сценарий, причем в полном объеме.

По моим оценкам, если ситуация не изменится, субсидирование обойдется бюджету примерно в 200—300 млрд рублей в месяц. Это приблизительный порядок цифр, который будет двигаться вместе с потребностями и ассортиментной политикой. Но взамен на эти расходы государственные ведомства, скорее всего, потребуют изменить правила отпуска топлива — как я уже говорил выше, в приоритетном порядке оно пойдет юридическим лицам и стратегическим предприятиям, а домашним хозяйствам придется потесниться.

На заседании 19 июня регулятор снизил ключевую ставку всего на 0,25 процентного пункта, до 14,25% годовых, и, насколько я понимаю, Эльвира Сахипзадовна Набиуллина впервые в истории Банка России публично связала такое сдержанное решение с проблемами предложения автомобильного топлива. То есть на ставку повлиял неэкономический фактор, и это очень характерный симптом, который многое говорит об общей конъюнктуре.

Кстати, действующее законодательство вообще не обязывает Банк России снижать ставку именно на 25 базисных пунктов — шаг теоретически может быть и в 10 пунктов, то есть совсем черепашьим. Это говорит о довольно специфической управленческой ситуации, когда бездействие наказывается мягче, чем активное действие, а значит, и стимулов рисковать у регулятора немного. Отчасти главу Банка России можно понять — монетарная политика через ключевую ставку хорошо работает в условиях эффективного рынка, а не в условиях санкционной экономики с топливным шоком впридачу. Я бы сравнил это с цугцвангом в шахматах — любой следующий шаг и не определен до конца, и может усугубить накопленные риски.

Дешевеющая нефть не спасет бензоколонки

Топливный кризис накладывается на два внешних фактора, и первый из них — это близость урегулирования конфликта на Ближнем Востоке. Президент США Дональд Трамп демонстрирует гибкость и идет на уступки, чтобы быстрее завершить конфликт, и это уже сейчас вызывает вялое, но заметное падение цен на нефть. К концу лета мы вполне можем увидеть $50 за баррель, а к осени, возможно, и ниже. Так что экономисты-конъюнктурщики, рассчитывавшие на долгий рост нефтяных цен, могут распрощаться с этими надеждами.

Парадокс в том, что обычно у нас цены на бензин растут вместе с нефтью и почти никогда не падают вместе с ней, а тут возникнет совсем странная ситуация — мировая нефть будет дешеветь, а бензин внутри страны в той или иной степени продолжит дорожать. Это сильно повлияет на общую диспозицию в экономике.

Второй фактор — ограничения доступа к интернету, уже создающие перебои в работе вполне рутинных гражданских сервисов. Это подталкивает людей доставать наличные, и по некоторым оценкам, наличный денежный оборот сейчас растет примерно на 300—350 млрд рублей в месяц, причем темп может ускоряться. В результате пассивы финансового сектора обескровливаются, потому что деньги из банков уходят и просто лежат мертвым грузом.

В начале этого года я скорее склонялся к тому, что кризисная линия пройдет через финансовый сектор, через разбалансировку активов и пассивов, и эту версию до сих пор отстаивает Центр макроэкономического анализа и краткосрочного прогнозирования (ЦМАКП). Но вмешался топливный фактор, и по сути мы перешли к другому сценарию, где драйвером стал потребительский сектор.

Почему симметричный ответ не всегда самый умный

С производственной стороны риск тоже реальный — любые топливные мощности могут оказаться под угрозой, и одно это создает ощущение неопределенности и страха, само по себе подогревающее ажиотажный спрос. В моменте легко как недооценить проблему, так и переоценить ее, потому что динамика бывает стремительной и непредсказуемой.

Экономическое ухудшение может оказаться долгим и сложным именно потому, что проблемы накладываются одна на другую — трудности в финансовом секторе соседствуют с трудностями в потребительском, а в производственном секторе тем временем копятся свои перегибы. Не зря глава Российского союза промышленников и предпринимателей Александр Николаевич Шохин говорит, что дело не только в высокой ставке, но и в слишком крепком рубле, который сильно мешает экономике.

На этом фоне топливная история выглядит особенно тревожно еще по одной причине. Она одновременно бьет и по потребителям, то есть по домашним хозяйствам, и по производителям, то есть по бизнесу, а мало какой другой эффект в экономике способен воздействовать на оба контура сразу с такой амплитудой.

Атаки на производственные мощности задуманы, видимо, как провокация, чтобы заставить Россию действовать по принципу «око за око». Но действовать симметрично — не самый умный ход. Гораздо логичнее и прагматичнее было бы рассмотреть какое-то топливное и энергетическое перемирие, которое со временем могло бы перерасти в постоянное. Я не исключаю, что именно эскалация в итоге подтолкнет власти к таким несимметричным шагам, и большая часть общества отнеслась бы к этому скорее благосклонно, потому что заботу о потребителях, о которой постоянно говорит Центральный банк, люди в первую очередь связывают с доступностью обычных товаров, в том числе топлива. Такая партия больше похожа на шахматную, которая заканчивается победой, а не поражением, и именно с экономической точки зрения шаги к улучшению ситуации вполне очевидны.

Здесь, мне кажется, к месту медицинская аналогия. Представьте больного, который перенес тяжелую инфекцию и неделями живет со слабой температурой на антибиотиках, но никак не выздоравливает до конца. Альтернатива — пережить три дня с высокой температурой без всех этих препаратов и быстро пойти на поправку. Сейчас российская экономика, судя по всему, идет именно по второму сценарию — нужно переболеть сильно и быстро, чтобы по-настоящему вылечиться, а не растягивать слабый жар на месяцы вперед.

---

Мнение автора может не совпадать с мнением редакции