«Лучшая часть жизни — с ЧВК «Вагнер»: боец Катана и ее женский взгляд на СВО

В 2022 году она заключила свой первый контракт и отправилась на Украину, чтобы принять участие в боевых действиях. За остроту характера командир дал ей позывной Катана. Она училась на медика, была начинающей фотомоделью, но выбрала жизнь в окопах под нескончаемую канонаду орудий. В международный женский день RTVI поговорил с Катаной о буднях женщины на фронте, о красоте и смерти, а также о празднике, который она терпеть не может.

— Насколько я знаю, вы из военной семьи. Расскажите о том, как проходило ваше детство?

— Да, родилась я в военной семье. Детство свое я провела на военном аэродроме. И ни одну войну, включая 08.08.08 я встретила вместе со своей мамой, которая находилась в группе руководства полетов. Она авиационный диспетчер. И часто военные отправлялись на эти войны через наш аэродром. И я вместе с ней провожала их.

То, что я «дочь полка», естественно, повлияло на меня. Мои первые шаги были по взлетно-посадочной полосе, а вокруг были летчики. Я любила, когда прилетали борты из разных мест. В основном это были СУ-25, так называемые «грачи». Летчики меня кружили, обнимали. С самого детства появилась любовь к авиации, и я поняла, что без военного дела я не смогу. Однажды я спросила у мамы, кем бы она хотела, чтобы я стала. И она ответила, что хотела бы, чтобы я стала врачом.

Когда началась контртеррористическая операция в Чечне, мне пришлось провожать туда маму. Она тогда сказала: дочка, ты обязательно дождись меня, я обязательно вернусь. Спустя много лет, когда началась СВО, уже я пришла к постели мамы, которая на тот момент сильно болела и умирала, и сказала: мам, обещай, что ты меня дождешься. Она тогда и правда меня дождалась с моего первого контракта. А через пару недель ее не стало.

— Как детство на аэродроме, среди военных, повлияло на ваше решение пойти на СВО? Было ли это логичным продолжением семейной истории, или наоборот, вы долго сомневались?

— Ни капли сомнений не было. Получилось так, что еще до того, как все появилось в СМИ, мне написал мой лучший друг. В сообщении было лишь несколько слов: «Началось. Война. Я полетел». Я сразу же бросилась узнавать, что произошло, и когда появилась наконец информация о том, что началась специальная военная операция, я решила искать пути захода.

Кроме того, тогда же выяснилось, что все мои близкие люди на тот момент уже либо стояли на границе, либо уже зашли. То есть выбора-то у меня и не было. Все было предрешено.

— К тому моменту вы заканчивали медицинский вуз и даже были начинающей моделью. Расскажите об этом.

— На самом деле я тогда уже успела поработать и в операционной, и патологоанатомическом отделении, и на нескольких скорых помощах — как в своем городе, так и в глубинке. Весь ковид я оттарабанила сутки через сутки. А до этого, будучи студенткой, действительно приходилось подрабатывать еще и фотомоделью. Это были не какие-то проходы по подиуму, а именно сюжетные фотосъемки. Для меня это была даже ни сколько подработка, сколько воплощение моих творческих поисков и представлений об искусстве. Я еще и художник, пишу картины. Также пишу книгу о войне.

— Итак, в 2022 году вы заключаете контракт. Что стало последней каплей?

— Не было последней капли. Это было мгновенное решение. Изначально я пыталась заходить [в зону СВО] с неизвестными людьми, просто шагать по полям, чтобы куда-то выйти и примкнуть к какому-то бату, и помогать. Но в конце концов заключила контракт и стала начальником медицинской службы одного из добровольческих батальонов.

— Вы успели побывать и в ЧВК «Вагнер». Там вы тоже были медиком?

— Изначально, на свой первый контракт в 2022-м, я заходила как врач. То есть я лечила, спасала, постоянно была на передовой. На пункт временной дислокации практически не выходила. Помыться даже было негде. Ходила с абсолютно грязными волосами. Лишь, когда было время, просила бойцов полить мне с пятишки водой на волосы. В этом плане было тяжеловато.

Когда я попала в ЧВК «Вагнер», я поменяла свою деятельность. Стала взрывотехником. Причиной смены деятельности стали ряд ситуаций на передовой. В частности, когда противник выкладывал из наших погибших парней букву Z, например. Изначально, когда я шла на СВО как медик, я рассуждала так: мол, буду спасать не только своих, но и противника. Вылечу, дам жизнь, а там уже пусть с ним по суду разбираются. Но после нескольких ситуаций, произошедших на фронте, включая ту, о которой рассказала выше, я так рассуждать перестала. А в целом работа в ЧВК «Вагнер» было лучшим временем за всю историю моей войны.

— А как вы вообще там оказались?

— Я общалась с людьми из компании много лет. И когда у меня уже умерла мама, я поняла, что на гражданке не вывожу, написала командирам. Спросила: «вашей маме начмед не нужен?». Мне ответили, что начмед не нужен, но нужен взрывотехник. А баба — не баба, не имеет значения. Хочешь — приезжай. Когда я туда приехала, то научилась делать многие вещи. От замены ручных гранат Ф-1 и РГО до переделки боеприпасов для артиллерии.

— Вернемся немного назад, к вашему первому контракту. Вы учились на врача. Понимали ли вы, что контракт означает, что ваша врачебная практика будет проходить в условиях, далеких от идеальных клиник?

— Для меня никогда не было интересным сидеть в белом халате в клинике. Я себя не представляла в терапии. Для меня интерес представляет экстренная медицина. Я же и изначально хотела поступать в военно-медицинскую академию в Питере. Но, к сожалению, вышло так, что я осталась в родном городе, на Кубани, где окончила гражданский вуз.

— Насколько сильно отличается университетская подготовка от реальной работы медика на СВО? Какие навыки оказались самыми важными, а каких не хватало?

— Когда я впервые оказалась в расположении своего батальона, получилось так, что та подготовка, которая должна была быть, у меня отсутствовала. Многие бойцы болели, и вместо того, чтобы проходить общую подготовку, включающую в том числе стрелковку, мне приходилось сразу же быть врачом. Так вышло, что у нас на тот момент приехало много бойцов из Добровольческого корпуса, но не было ни одного врача. Поэтому нужно было срочно всех лечить, даже лекарства за свой счет покупать.

Что касается подготовки в вузе, то она, конечно, не сравнится с опытом, приобретенным в реальных условиях — во время пандемии, а потом и на СВО. Тем не менее я благодарна своим вузовским преподавателям, которые сделали из меня специалиста.

— Помните ли вы первый бой, первого раненого, которого пришлось спасать под огнем?

— Это случилось в октябре 2022 года. У меня было тогда несколько бойцов, за которых особенно болело сердце. Один из них — Родничок. Ему едва исполнилось 18 лет. Я подошла к нему, чтоб получше застегнуть застежку на шлеме перед выходом на боевую задачу. А он сказал, что у него предчувствие, что погибнет. Мол, какая тогда на хрен разница, как у меня там застегнуто. В итоге так и произошло, Родничок погиб.

А другой боец был в возрасте пятидесяти с лишним лет. Не знаю вообще, как его приняли. С тяжелым ранением он умирал у меня на руках. Говорил мне: «Мам, помоги». То есть называл меня мамой. Это лишь малая часть того, что происходило.

— Расскажите о самой сложной эвакуации, которую вам приходилось проводить.

— Однажды мне приходилось 17 км нести на себе раненого бойца. С оружием, в обмундировании. При том, что я сама — 168 см роста и не особо сильная. Это было тяжеловато. К счастью, на тот момент FPV-дроны так активно, как сейчас, не применялись. Это позже мне уже приходилось лежать, особо не окопавшись, под «Бабой Ягой» с термобарами. Все себе тогда отморозила, были проблемы с почками. Еще был момент, когда я сломала ногу, но говорила, что пока не выведу всех, не заберу двухсотых, не выйду с позиций.

— Вы красивая девушка, и, судя по фотографиям и видео с СВО, даже в экстремальных условиях сохраняете ухоженный вид. Это сознательное решение, элемент самосохранения, или просто ваша натура? Как к этому относятся ваши сослуживцы?

— Я бы сказала, что это, скорее, самоуважение. И это действительно сильно помогает бойцам. Я стараюсь, чтобы, когда есть возможность, у меня всегда были подведены стрелки. Также я всегда прошу, чтобы мне разрешили взять с собой платье. Это радует ребят, поднимает настроение, делает его праздничным. Искренние улыбки на лицах бойцов дорогого стоят.

Как-то мы располагались в подвале ЛНР, и туда спустился один генерал. В тот момент почти все ушли на боевые, а я осталась за старшего. Надушилась духами. И генерал говорит, как у вас тут уютно, и добавляет: «Женщиной пахнет».

— Вы видели страх в глазах раненых. А как выглядит страх в глазах медика, когда он понимает, что его сил или ресурсов может не хватить?

— Это очень тяжелый вопрос. Много такого было. Я похоронила всех своих самых близких людей. Один из случаев был в Красногоровке. В бою на «кирпичке» тогда погибли все мои ребята, а я к тому моменту выехала, и меня не было рядом с ними. Сейчас вот 40 дней будет моему первому номеру по работе в подразделении БПЛА, моему первому учителю. Он погиб от удара FPV в голову.

Еще у меня был друг Тоба, мы с ним сдружились, когда работали взрывотехниками. Это был совсем простой парень, в ополчении с 2014 года. В свое время на мариупольской трассе он вышел с кучей РПГ и, как мог, разбивал бронеколонну противника. Тогда же оглох на одно ухо. Мы с ним познакомились, когда долбили снаряды. Он с другим бойцом неправильно вскрывали ТМку (противотанковую мину — прим. RTVI). Я на них накричала. Он спросил, кто я такая. Говорю — я здесь взрывотехник. А их, грубо говоря, поставили подмастерьями. Я объясняла им, как правильно вскрывать мины. Позже Тоба трагически погиб в штурме. Он похоронен недалеко от Бати — Александра Захарченко. Я считаю Тобу героем.

— Приходилось ли спасать противника? Если да, то как это отразилось на вас?

— Были моменты, когда ко мне попадали противники на передовой. Но ни одного из них я не спасла. Не потому, что не было желания. Просто не всегда это в силах врача. Часто бывает уже поздно. И мне правда жаль. Потому что многие из них — обычные мобилизованные. Я об этом часто думаю. Мне очень больно от этого. Обычные ребята, такие же как я, и как многие из нас, которые не особенно-то и хотели воевать.

— Каждый медик на фронте теряет своих. Как вы переживаете потери, которые неизбежны на фронте?

— Я потеряла много людей, которые для меня были не просто сослуживцами, а реально близкими. Один из таких людей [первый начмед «Эспаньолы»] Ваня Ботокс. Мы с ним плотно сотрудничали. Он — фельдшер, я — врач. У меня знаний немного больше. Но где-то я могла затупить, и тогда обращалась к нему за советом. И наоборот — он обращался ко мне. Но самое удивительное, что близость с Ваней у нас была виртуальная. Мы плотно общались, но, так получилось, что увиделись лично только на его похоронах.

Незадолго до гибели Вани я собрала деньги ему на «буханку». Но впоследствии ее передали другим людям. Однако обещание я все равно выполнила. На похороны я купила ему маленькую, игрушечную «буханочку» и положила ему в гроб.

— А что за случай у вас был в ЛНР с корректировщиками из Детского дома?

— Однажды мы были на разрушенной почте в ЛНР. И, когда я проезжала по населенному пункту, увидела рядом здание. На нем были наклеены бумажные листы А4 с буквами. Написано было «Детский дом». Я тогда подумала, какой ужас, там дети, нужно будет поскорее завезти им одежду и продукты.

А у меня было два расчета «Града», минометка и еще много чего. И когда ребята выходили на боевые, я стала замечать лазерный луч, от указки, которой с котиками играют, но посильнее. И впоследствии нас накрывали артой. Было понятно, что что-то здесь не так.

В один из дней я вышла в единственный работающий магазин. Там хлеб продавали. Заходить можно было по одному. И рядом с магазином ошивались ребята из этого детского дома. Как выяснилось, у кого-то родители выехали за рубеж, у кого-то родителей убили. И вот детей в этот детский дом собирали. И те ребята, что постарше, срисовывали наши позиции, а потом передавали ВСУ. В качестве сигналов не только луч использовали, но и игру светом в окнах.

Как-то к магазину подъехали наши танкисты, и вскоре туда же подъехали «Жигули». Оттуда выскочили люди и с криком «Слава ВСУ!» расстреляли танкистов.

В итоге я решила сама пробраться в этот Детский дом и узнать, что там происходит. Попала я туда под видом украинского волонтера. Я сама с Кубани, балакать тоже могу. Спрашивала там даже у одного мальчика, что ему принести. Тот ответил: «Пистолит. Русню стрелять буду». В общем, там все сразу стало понятно. Я придумала легенду, что могу вывезти всех оттуда в Польшу, но мне нужны их паспорта. Они сдали мне паспорта, я их отфотографировала, и, впоследствии, очередная украинская ДРГ была разоблачена.

— С какими мыслями после очередного контракта вы возвращаетесь домой? Как проходила адаптация? Сложно ли было вернуться к мирной жизни после увиденного?

— Очень тяжело. Не могу видеть этих пидоров в подкатанных штанишках. Не могу смотреть, когда выхожу в магазин, на все это *****. Но радуюсь, когда вижу детишек на детских площадках. Я даже на Донбассе, когда у меня была возможность, бегала в магазин, на последние деньги накупала сладостей и раздавала детям. Они спрашивали: ты русская? И я с гордостью отвечала: русская. Я никогда не снимала русский шеврон.

— Есть ли что-то, что напоминает вам о фронте в мирной жизни (запах, звук, образ)? Как вы с этим справляетесь?

— Фейерверки, салюты и петарды напоминают. Все что помогает — запястье под холодную воду, умываться холодной водой. Бывает плохое самочувствие, рвота. Иногда приходится применять препараты.

— В начале этого года вы заключили очередной контракт. Что стало решающим фактором? Это долг, привычка, или что-то другое?

— Привычкой не назову. Это долг. Это понимание того, что еще многое не окончено, и многое я могу сделать. Потому что я умею это делать. К тому же я смотрю на то, что происходит здесь, смотрю, что происходит там [на передовой], и хочу обратно.

— Отмечают ли 8 марта в зоне СВО? Как это обычно происходит?

— Я эту ***** не отмечаю. Как говорится, без меня меня женили. Феминистки почему-то решили, что я должна быть равной с мужиками. Наравне с мужиками воевать. Наравне с мужиками врачевать и все остальное делать. Может быть, я хотела бы дома сидеть, вышивать крестиком и ждать своего принца с СВО? В общем, это исторически был праздник пустых кастрюль и проституток. Его я не уважаю. Просто советую перечитать историю.

— А подарки к праздникам на фронте случаются, не по случаю 8 марта, а в целом?

— Были, конечно. Это чудесные моменты. Например, в Бахмуте. Когда, казалось бы, невозможно достать розы, киндеры, — а их доставляли. Или медведи из Беларуси, которые непонятно как доставлены на заводы, в подземелья, через несколько водителей. Иногда бойцы, которых я лечила, после выздоровления, находили меня, присылали посылки с подарками. Это все я берегу, для меня это все, конечно же, свято.

— Чем бы хотели заняться после СВО, кем видите себя в мирной жизни после приобретенного опыта?

— Сейчас у меня стоит вопрос — либо СВО дальше, либо пойти в «Африканский корпус». Кроме того, меня зовут работать заведующей в некоторые больницы, где терапию проходят бойцы с ПТСР. В общем, по медицине неплохие варианты у меня имеются. Также я художник и писатель. А еще у меня есть мечта поступить на режиссуру. Я хочу снимать фильмы, как Балабанов и Тарковский.