Нино Катамадзе: Грузия, Россия и музыка между ними
Фотография: Иван Водопьянов / Коммерсантъ
На троих
label
Гостья программы «На троих» ― джазовая певица и композитор Нино Катамадзе. В интервью Екатерине Котрикадзе и Саше Филипенко она рассказала, как в Грузии выглядит режим самоизоляции, чем ей помог нынешний кризис, могут ли в наше время появиться новые классики, какими должны быть отношения художника и государства и не жалеет ли она, что отказалась от концертов в России.

Екатерина Котрикадзе: Это «На троих». Снова из самоизоляции. RTVI работает из московской студии. Саша Филипенко в Петербурге. Как обычно. Теперь уже, к сожалению, приходится говорить. Как обычно, Саша Филипенко, мой бесценный соведущий, сидит у себя в квартире. И сегодня у нас Нино Катамадзе — певица, джаз-исполнительница. Нино, здравствуйте.

Я должна сразу признаться вам и признаться всем зрителям, что я буду, наверное, очень субъективна в этой беседе, потому что я очень люблю Нино Катамадзе. Я считаю, что это один из самых талантливых исполнителей нашего времени. И мне будет трудно острые вопросы задавать. И, конечно же, первый вопрос к Нино Катамадзе о коронавирусе. Как вы, Нино? Как вы переживаете этот период?

Нино Катамадзе: Дорогая, очень сложно. Сложно человеку, который каждую секунду готов… Я даже не меняла свои чемоданы. И всё время менялась картинка. Менялись эмоции, были разные люди вокруг меня. Я делала всё, что любила. Даже сейчас не слышу звук самолетов, вы представляете? Настоящая самоизоляция. Сложно переживаем.

Но есть другая сторона этой истории. Что в больших дозах я получила те эмоции, о которых я не подозревала в моей жизни.

Саша Филипенко: Нино, сейчас все шутят в фейсбуке, что есть стадия отрицания, стадия гнева, стадия принятия коронавируса. Вы сейчас на какой стадии находитесь? Гнев, принятие или отрицание?

НК: Коронавирус не настолько сильный, чтобы вызвать во мне такие негативные чувства. Наоборот, он вызвал во мне, допустим, не то что знак вопроса, а больше ответов. Потому что люди равны. И никакая социальная история не может быть перед этим равенством. Наоборот, я принимаю этот вызов. Я готова бороться с этим вызовом. И параллельно в этой войне научиться чему-то интересному и стать сильнее.

ЕК: А что вы в рамках этого вызова учите, узнаете для себя? Какие-то, может быть, новые вещи открыли?

НК: У меня больше ответственность перед людьми, чем какая-то моя профессия. Я должна быть открыта перед многими людьми больше. И надо вкладывать больше усилий, чем я это делаю. Хотя я никогда не думала, что что-то оставляла в себе. Я всё время отдавалась до конца. Но я должна стать более… Я месяц живу без музыки. Мои музыкальные и творческие слова совершенно убежали. Я могу разговаривать о хачапури до утра. Так что — простите.

Я должна быть более смелой, более резкой. Вы знаете, мы всё время как-то не хотим выйти за дипломатические рамки. А это хороший путь, но очень длинный путь. Иногда жизнь проходит, мы не решаем какие-то очень простые вещи. Допустим, мы очень осторожничаем тогда, когда мы должны назвать события своими именами. Я должна быть более смелой, более резкой.

ЕК: А что, например, такого вы называете своими именами сейчас, что для вас явилось таким событием или явлением, которые вы вдруг поняли, что можете описать прямо?

НК: Я это громко никогда не говорила. Допустим, в социальных сетях или когда я встречалась с политиками. Я вообще не хотела ни с кем разговаривать. А я сейчас начну всё это говорить прямо. И говорить о том, что артист не может быть лояльным перед своим государством до того, пока хоть один человек, хоть одна бабушка будет голодать и копать мусорный ящик.

ЕК: Можно я уточню? Вы почувствовали…

НК: Дипломатичный язык — это хорошо между врагами, чтобы сразу не случилось что-то плохое. А резкие, правильные, жесткие явления надо называть своими именами.

ЕК: Я хочу просто уточнить. Правильно ли я понимаю, что сейчас вы пришли к выводу, что вам нужно разговаривать с властью, в частности, не только о музыке, не только о концертах, еще что-то, но и быть каким-то ориентиром для огромного числа людей, которые в вас верят, которые вас слушают и которые видят вас лидером мнений. А что конкретно вы бы сказали, например, Георгию Гахарии, премьер-министру Грузии?

НК: Меня лично унижает такая коммунистическая система министерства культуры. Это что за бред? Я не знаю, что это за механизм, что за институт вообще. Зачем кто-то из государственных учреждений должен мне финансировать концерты? Мне это не нужно. Нам нужна своя свобода, свой закон и свой рынок. А мы сами будем решать свои проблемы. Потому что если я не в состоянии продавать билеты на свои концерты, значит я не имею права вообще жить в этой сфере. Поэтому мне лучше иметь, допустим, возможность платить мало налогов, чтобы я была в состоянии продавать свои продукты.

СФ: Нино, сейчас понятно, что отменяются концерты, нет возможности выступать, многие артисты выступают онлайн в своей страничке в инстаграме или в фейсбуке. У меня вопрос: а приходят ли предложения провести корпоратив онлайн, предлагает ли кто-нибудь спеть для кого-нибудь по скайпу?

НК: Нет. Это было бы очень смешно. Во-первых, это невозможно, потому что откуда мне взять музыкантов, если онлайн? Во-вторых, насчет корпоративных историй у меня не всегда получается, потому что мы попадаем в приватные концерты тогда, когда точно нас знают. А так, чтобы мы кого-то развлекали или как-то, это у меня не получается. Мне так кажется, по крайней мере. Но это было бы очень интересно. Знаешь, пианисты в другом городе, я дома как-то, и так…

ЕК: Но вы сами слушаете эти онлайн-концерты своих коллег или сами что-нибудь делаете онлайн?

НК: У нас был концерт 20 марта. Естественно, мы его отменили. И у меня был онлайн-концерт 21 марта. Пока можно было собраться вместе 5 или 7 (меньше, чем 10 человек). И мы это успели. Как раз сделали. У нас был какой-то прямой эфир с этими концертами на телеканале «Дождь». Я счастливо живу со своим сыном, со своим мужем. Я делаю все, что давным-давно мечтала. Я первый раз мама, просто жена дома. Вопрос не в этом. Я, естественно, работаю над репертуаром, над фактурами, над текстами. Звоню друзьями, параллельно что-то делаю, какие-то социальные проекты. Естественно. Но мне хотелось бы, чтобы люди… Вы спросили, дорогая, когда закончится все это. Все закончится тогда, этот вызов закончится тогда, когда действительно мы будем готовы для любви.

Любовь — это не только состояние. Это — спасать себя, спасать мир, спасать друг друга. И это единственный язык между людьми, на котором позволено общаться через это чувство.

СФ: Нино, вы заговорили о муже. Если я правильно понимаю, он врач. И в связи с этим вы сейчас больше разговариваете о коронавирусе, или, наоборот, эта тема стала табу в доме?

НК: Нет. Мы разговариваем, конечно. Много разговаривали сначала. Когда все привыкали. И точно есть у всех свое задание, что надо дома сидеть. Из дома выходит мой муж только. Я не выхожу практически. Мы дома как-то разговариваем. Потому что в медицине это настолько новая история и настолько быстро меняются и цифры, и сама схема… Мы очень часто разговариваем. Во-первых, у него есть передача. Он со своим партнером ведет передачу. И мы очень часто разговариваем об этом, обмениваемся информацией. То есть что-то я читаю, что-то он читает. Естественно, это важная тема.

ЕК: Насколько я понимаю, в Грузии комендантский час. В Грузии всё очень жестко. Ограничили передвижение на автомобилях. И даже на сайте RTVI и на наших страничках в соцсетях можно увидеть видео, как многие грузины начали передвигаться на лошадях. Потому что это выход в данной ситуации. Как вы считаете, то, что делается сейчас в нашей с вами стране — этого достаточно? Близится ли все-таки некий финал этого испытания, или нет?

НК: Дорогая, как врачи говорят, сейчас последние 2 недели такой взрыв, как раз идем на пик. Я не знаю. Почему-то погода тоже отказывается от нас, что-то не поддерживает солнышко. Не знаю. У нас продлили еще. После 27 апреля будет разрешен переезд на автомобилях. А дальше у нас карантин. После девяти комендантский час до 22 мая. Я не знаю, что будет дальше на самом деле.

ЕК: У нас остается минута до перерыва. Я не могу не задать вопрос. Как наверняка тяжело в Грузии, в стране, где обязательно надо обниматься, где люди умеют любить, собираться за столом, говорить тосты… Я знаю, что у нас много других талантов тоже есть, не только этот. И стереотипы, конечно, неверные, что грузины лучше всего говорят тосты. Неправда. Они еще кучу всего делают хорошо, я должна заметить.

Но одновременно с этим есть какая-то очень важная культурная история про собираться вместе. И сейчас это запрещено. Как страна, по вашим ощущениям, это переживает?

НК: Есть на фейсбуке кадры, как мои друзья… У них застолье, у них вино. Они в онлайн-режиме говорят друг другу тосты. И так идет застолье. Дни рождения так справляют. И пишут песни. Мы тоже что-то проводим вместе. Знаете, как будто отняли теперь что-то главное. Мой муж, допустим, периодически уходит из дома — как не обнять сына? Он выходит из дому. Он должен быть более осторожен, чем я.

ЕК: Мы говорили о коронавирусе, об изоляции, о вызовах, о том, как справляются артисты, как справляется Нино.

СФ: Я надеюсь, что коронавирус пройдет, и это какая-то частная история. Хочется поговорить о вечном, о музыке, поговорить об отношениях, может быть, художника и власти. Первый вопрос. Я не очень представляю себе, как сейчас обстоит дело на телевидении в Грузии. Довольно сложно вечером в пятницу услышать великое исполнение Горвица сонаты Скарлатти. Мы не можем себе представить, чтобы по федеральному каналу был какой-то потрясающий фортепианный концерт. И как вам в этом смысле кажется — сейчас классическая музыка и джаз навсегда ушли в культурные гетто, или мы можем надеяться, что когда-нибудь классическая музыка и джаз вернутся на большие пространства?

НК: Я точно верю, что классическая музыка — это вечное состояние определения времени. Потому что были сложнейшие периоды, даже менялся социум, сменялись века, а музыка и сама форма не поменялись. Так что я думаю, что классическая музыка останется. Тем более тогда, когда что-то тебе запрещают, ты ищешь в себе. Это мои друзья. Они записали все концерты. Они сейчас каждые субботу-воскресенье выкладывают свои классические произведения, которые уже были. И у них просмотров от 1000 и больше. Это маленькая аудитория.

Что касается джаза, джаз — это такая форма общения. Может, она поменяется. Может, добавится какое-то другое звучание. Но желание мыслить в этом свободном пространстве, тем более через музыку — это отменить невозможно. То есть то, что уже родилось в этом мире, то, что параллельно развивается глубина этой музыки, параллельно миру… Потому что у нас диалог не только с людьми. У нас диалог через природу, через вопросы, на которые мы хотим отвечать через музыку. И этот процесс невозможно остановить.

ЕК: А что вы сейчас, Нино, например, в эти дни для себя… Вы говорили о том, что вы работаете, в частности, думаете о музыке и о своем репертуаре, расширяете его. Что-то новое вы в себе нашли, обнаружили что-то такое, чего раньше не могли заметить? С точки зрения репертуара, естественно.

НК: Дорогая, я даже могу сказать, что репертуар — это тема №2. Конечно, мне было неудобно перед моей музыкой, перед моими выбором. И я всё время с поклоном исполняла произведения. А сейчас мне хочется вообще удалиться и оставить только музыку, чтобы меня вообще не было, чтобы была только музыка, только фразы, только мелодика, только поэзия. Потому что это оказалось больше, чем я. Если меня не будет, будет музыка. Если моя музыка тоже будет, я и там услышу. Но всё равно я в своей жизни первый раз встретилась с тем, что музыка больше, чем человек.

ЕК: А что вы поете? Что вы сейчас напеваете? Вы сидите в этом странном постапокалиптическом карантинном мире. И вы наверняка всё время поете. Я же вижу ваши интервью. Мы смотрели с Сашей. Вы всё время напеваете. Что сейчас у вас вертится в голове?

НК: В голове в первую очередь мне очень хочется мелодично обнять людей. Как я могла бы соединить мое нутро, мои мысли, как я могла бы здесь соединить и пропустить через себя. Как обнять тех людей, которые страдают, которые голодают... Настолько меня трогает эта несправедливость в этом мире. Потому что без вируса всё равно в мире каждый день от голода умирают 8000 детей. Вы понимаете? И всё время хочется просто быть рядом, спеть какую-то колыбельную, как-то обнять и сказать какой-то…

Я что обнаружила в себе? Материнский голос. У меня это было. Но, кроме обнимашек, я со своим сыном ничем не могла поделиться до этого времени. А сейчас я каждую секунду вместе с ним. Я пою ему каждую ночь. Что-нибудь колыбельное. У нас дома много инструментов: арфа, контрабас. И мы все время что-то ищем, что-то говорим и вместе что-нибудь поем. Импровизируем, допустим.

ЕК: А давайте чего-нибудь сымпровизируем.

СФ: Абсолютный эксклюзив на канале RTVI.

НК: Я спросила его: «Ты можешь просто быть… со мной?». Он сказал: «Мам, у меня русские произведения. Что-то надо выучить».

ЕК: У детей сейчас непростой период, конечно.

НК: В общем, пение… Не знаю… Это прекрасно. Это звучит божественно.

СФ: Если можно продолжить тему музыки и божественного, я бы хотел поговорить о классической музыке и о том, что мы сейчас считаем классической музыкой. Скажем, кто для вас останется от нашего времени? Мы понимаем, что из больших величин это Гия Канчели… А при этом считаете ли вы такими же большими композиторами, скажем, Филипа Гласса и… Или это все-таки попса? И насколько важно сейчас, чтобы попса возвращала людей к классической музыке. Такая классическая попса.

НК: Я же не могу это все сказать, потому что это очень долгий путь. Надо писать очень много произведений. У нас есть гениальный… Кстати, в Грузии есть такой маленький мальчик, десятилетний гений, и он пишет фантастические произведения. Он отличный пианист. У нас есть Николоз Рачвели, который пишет гениальные произведения. Должно пройти время. Мы поймем это все через 20-30 лет. Поэтому искусственно можно много складывать. И оно, может быть, даже произведет больше впечатления для массы. Но время определяет гениальных.

И, потом, это даже настолько интересно, что параллельно общество выбирает… Что выбирает общество — так мы понимаем, какая была музыка и какое было в это время то общество. Гия Канчели смог людей привлечь к классической музыке через киномузыку, через театральную музыку. Это хороший прием, кстати. Чтобы сделать такое нежное, прозрачное и потом гладко привести людей… И душа же тоже так развивается. Мы рождаемся, потом проходим путь, потом сами чувствуем. Новые произведения такой путь проходят. Мне так кажется.

СФ: Но в этом смысле для вас классическая музыка — это труд или это наслаждение? Люди, которые приходят в консерватории и которые, может быть, не готовы к тому, чтобы отправиться в консерваторию.

НК: Это приятный труд. Это вообще огромный труд. Это большой труд. Это не только труд. Это единственный путь для них. И они оказываются… И наша жизнь тоже так получилась. Я не могу сказать, что моя жизнь абсолютно легкая и каждый раз приходится заново искать эти пути и что-то делать. Ты сам прокладываешь свои дороги. У меня такое ощущение, что у меня такая миссия, что я (не посчитайте, что я что-то такое про себя говорю) должна оставить свой след. Чтобы и другим людям было легче пройти этот путь.

ЕК: Нино, а когда вы оставляете свой след, когда вы думаете о том, каким будет этот путь и этот след, который вы за собой оставите, вы представляете перед собой слушателей, вы думаете о них? Вы когда пишете свои абсолютно феноменальные песни и композиции, которые по идее не должны стать массово популярными, но они становятся, вы думаете о них (о людях) или о себе, о Нино Катамадзе, о том, как вы это чувствуете, как вы это слышите, как вы это хотите?

НК: Если бы я могла бы слушать себя… Может быть и так, и так. Но я слушаю себя… Я сейчас начала слушать себя на самом деле. Карантин для меня — прямо лекарство.

ЕК: Ничего себе!

НК: Приблизиться к себе, послушать себя, проверить свои возможности, поверить в себя. Потому что ты начинаешь разговаривать сам с собой. А когда обычная жизнь, у тебя много суеты. И у тебя не остается времени обсуждать с самим собой, что правильно, что неправильно, что возможно больше, что нужно было меньше, где нежно, где честно и всё такое. Я люблю людей. Не то что людей. Музыка сама приходит туда. Я не знаю, насколько это правильно или понятно звучит. Поверьте мне, у каждого человека звучит своя мелодия, ты слышишь эту мелодию. Просто нужно отвечать. Я должна быть готова к тому, чтобы услышать эту мою внутреннюю… Это может быть иногда грустно, иногда нужна помощь. Иногда можно вместе смеяться. Иногда нужно просто вместе радоваться, поздравлять. Всякие эмоции, всякие чувства. А когда ты это собираешь вместе, ты понимаешь, что ты можешь собрать это все вместе, просто ты должна согласиться участвовать в их жизни, каковой бы она ни была — сложной, радостной. Это дает силы, чтобы…

ЕК: То есть вам важно, чтобы вы видели отклик?

НК: Мне важно нести эти чувства.

ЕК: Гармония и плетение чувств, попытки собрать успешные эти эмоции — они для людей?

НК: Естественно. Только для людей. Ни в коем случае не для меня. Потому что когда я возвращаюсь домой, мне нужны совершенно другие вещи. Мне нужна тишина. Лично я нуждаюсь в природных явлениях. Я не раз об этом говорила. Сейчас на улице дождь. Когда мы закончим наш прекрасный разговор, я закрою, здесь у меня тишина. Я сказала, что даже нет звуков самолетов, машин. Я буду слушать звук дождя.

СФ: Сегодня мы начали с того, что вам всё равно на министерство и на то, что оно делает. И вообще нет необходимости ни в каких министерствах. Как вы себе объясняете, почему фон Караян, который был великим дирижером, понимал, для кого он выступает, он понимал, перед кем он выступает. И в этом смысле у меня вопрос. Как должны происходить взаимоотношения большого артиста, большого исполнителя или большого дирижера и власти? Потому что есть два разных взгляда. Одни говорят, что нужно сотрудничать, потому что с властью нужно сотрудничать. А другие говорят: «Мне все равно. Я великий музыкант. И на моем веку этих диктаторов будет миллион».

ЕК: Или просто политиков. Мне кажется, тут вопрос о взаимодействии власти и художника, действительно. Оно нужно или нет? Не развращает ли оно?

НК: Естественно, нужно. Там другая история. Можешь ты или нет. Остальное — это вопрос индивидуальности. Естественно, нужно работать активно. Потому что и там нужно работать, где не работают институты. Мы говорили об этом. Не работают институты, не работает законодательство. Не то что не работает — вообще оно не существует. И твой бизнес такой же бизнес, как продажа сигарет, допустим. Это вообще нонсенс. И нужно работать, чтобы артист самостоятельно стал свободным. Чтобы у них было меньше пересечений. Всегда нужно работать с ними обязательно, чтобы подсказывать им, куда правильно и куда неправильно. Не только для себя. И вообще, чтобы у нас было меньше вопросов друг к другу. Так что…

Всю свою музыкальную жизнь я ни разу не выступала ни на каких политических выборах как музыкант, как артист. Я — никогда. То есть были четыре раза президентские выборы. На постсоветском пространстве такие выборные концерты — одна из возможностей зарабатывать.

ЕК: Хорошо заработать.

НК: Я — никогда, ни разу. И когда прошло время, то все понимали, что мне даже нельзя предлагать.

СФ: А как вы относитесь к тому, что ваши коллеги участвуют в этом? Многие музыканты говорят: «Я музыкант. Я всего-навсего пою. Это неважно, где мне петь. Мне важна всего лишь сцена. А за кого я там пою…».

НК: Я думаю, что это неправильно. Потому что иначе не развивается… Если для тебя не имеет значения, где ты выступаешь, и место твоего выступления — это не… а какой-то регион с флагом в руках, и ты разговариваешь с человеком, о котором понятия не имеешь, кто он такой, тогда о какой серьезной музыкальности идет речь? Как можно вырастить ребенка на улице? Невозможно.

ЕК: Все-таки не могу я не спросить о чисто политической ситуации, которая сложилась с вашими концертами в России. Вы отказались от выступлений в Российской Федерации после скандала с депутатом Гавриловым, который приехал в Тбилиси, сел в кресло спикера. Потом мы помним акции протеста. Потом мы помним меры, принятые Российской Федерацией — запреты прямых рейсов из Москвы в Тбилиси и обратно. Вы тогда высказались (цитирую близко к тексту ваш пост в фейсбуке): «Я не могу молчать, когда вижу несправедливость, когда вижу, что попираются ценности, когда существует оккупация грузинских территорий (Абхазии и Южной Осетии), когда Путин — враг, и об этом надо говорить прямо. Я прекращаю планы по выступлению в России». Вы не жалеете об этом решении?

НК: Об этом решении… Второй раз (не дай Бог), если такая ситуация, я то же самое решение приняла бы. С другой стороны, я не то что жалею. Мне больно, что… У меня же не было такой… Я сама к каждому человеку, к каждому слушателю приходила, годами собирала, объясняла. И они понимали непростую музыку на грузинском языке. Понимаете? У нас было много вопросов, диалогов. И у меня была возможность рассказывать в очень небольших дозах. Но всегда я рассказывала моим слушателям, какая у нас сложная ситуация в Грузии, что происходило.

Действительно, каждый день… 2-3 дня назад там опять украли девочку и мать. Но каждый раз, когда ты, слушая эту информацию, приезжаешь в страну и тебе нужно объяснять и разговаривать через любовь, и невозможно самой рассказывать, что тебе больно, и если ты об этом говоришь, то людям кажется, что это ложь… Уже мое присутствие, моя миссия уже была закончена, понимаете? Мне не верили, что такая ситуация. Мне не верили, что убили человека, и тело отдали через 3 месяца.

ЕК: Вы имеете в виду на территории Южной Осетии?

НК: Да. Каждый раз людей крадут. И они один день живут в своем доме, второй день их спальня им не принадлежит. Понимаешь? Они думали, что сегодня они могут познакомить своих коров, и второй день они приезжают туда — и это, оказывается, не их уже. То есть это, когда ты просыпаешься в своей стране в Грузии и слышишь каждый день такую историю. И уже это не заканчивается.

И когда добавляется, что через другую страну ты должна прилететь. Я же приняла решение. 30 июня. Я это очень хорошо помню. Потому что я целых 10 дней плакала. Пока я думала — может, что-то поменяется, будет какая-то адекватная история, чтобы и у меня было как у человека, личности, гражданина этой страны… Как у человека, который не пропускает мимо, участвует в каких-то многих историях, чтобы что-то стало лучше. Не имеет значения. Я не сижу дома, когда я здесь живу. Я поэтому живу отсюда. И мое утро поэтому начинается в Грузии, что мне важно быть, участвовать, принимать участие в строительстве другой страны. Я поняла, что моя миссия закончилась. Меня не понимают.

А вот эта дистанция уже стала… И я была бы нечестной, просто придя, не говорить ни о чем. И еще это было опасно. Уже мое присутствие, потому что я уже не была бы девочкой с бантиками, которая прилетела, спела о любви и улетела. Я должна была…

СФ: Нино, а как вам сейчас кажется — этот разрыв между вами, русской культурой и Россией увеличивается? Как вы себе видите возвращение в Россию? Что должно произойти для того, чтобы вы опять смогли выступать в России?

НК: Это произойдет после того, как мы признаем свои ошибки. И Россия со своей стороны, что что-то сделали неправильно, и с нашей стороны, с моей стороны. Но, естественно, я не смогла бы сделать даже заявление какое-то в розовом цвете. Я же не маленькая девочка, чтобы это было время, когда надо было сказать все прямо и жестко. Я даже тогда сказала, что если я кому-то сделала этим заявлением больно, я клянусь: не для того, чтобы кого-то… я всех люблю, мне очень больно без того общения, которое у меня было. Это было в очень больших количествах. Я не сделала бы это, потому что я срезала минимум 80% моей музыкальной деятельности. Настолько больно, что здесь происходило, настолько это было реально и невозможно. Я не смогла отойти. Меня настолько трогало внутри, что мне нужно было закрыть какие-то с любовью сделанные экономические истории, вместо точки поставить большое сердце и сказать с моей стороны, что мы продолжаем бороться за жизнь до завтрашнего дня вместе.

ЕК: Нино, тут вы наверняка читали бесконечные посты, бесконечные критические замечания. «Почему она не сделала этого раньше? Почему, когда в 2008 году Россия вторглась в Грузию, была война, Нино Катамадзе не отказалась от концертов?». Вы считали в течение этих лет, что еще существует возможность для диалога? «А почему-то она сейчас исчезла». А как это произошло? Почему сейчас?

НК: Дорогая, я не то что считала. Я даже помню передачу… Я тогда говорила. Уже видна была большая агрессия. Мне на грузинском телевидении говорили: «Вот ты ходишь в Россию!». А я говорю: «Если диалог, то только сейчас. А когда еще? Когда нужно». И я была единственной… После августа у нас был концерт во МХАТе с оркестром.

24 сентября была акция, которую организовал Юрий Шевчук — «Не стреляй!». Я понимала, что есть большая непонятность и неправильные шаги. Война. И нужно поговорить, спросить: «Скажи, почему». Потому что одно телевидение говорит одно, другое — другое, а реальность совершенно третья. Я разговаривала, я ходила. Кстати, у меня была только концертная деятельность, у меня не было коммерческой, фешенебельной, корпоративной истории. Так что я честно общалась. Даже мы очень тщательно выбирали, где могли разговаривать. Не все нас принимали.

После 2008 года мы всегда разговаривали о проблемах между странами. Музыка как раз была моим важным партнером в том, что через музыку со сцены я могла разговаривать обо всем. И как раз когда разговаривала, общалась, все не прекращалось, не заканчивалось. Убийства, потери территории, какие-то непонятные истории, какие-то агрессии. Про меня три месяца говорили, что Нино Катамадзе не приезжает. «Вот, она за деньги приезжает». Всё говорили. Но никто не мог ничего такого найти. Потому что моей целью является не зарабатывание денег, а честно служить через музыку людям. Это очень важно. Честно служить, вечные ценности, жизнь для друг друга, помочь друг другу. И как-то я думала, что музыка — это не только какое-то оружие для того, чтобы соблазнить друг друга и потом что-то сделать плохое, а просто разговаривать только о ценностях, о любви, о том, что невозможно, чтобы люди друг в друга стреляли в XXI веке. А когда закончилось это понимание друг между другом, так мне сказало мое сердце: я не могла пойти против моего сердца.

ЕК: Саш, у тебя есть последний шанс задать вопрос, пока ты сейчас подключаешь зарядное устройство к своему телефону. Последний шанс. У нас совсем не осталось времени.

СФ: Я здесь. Мой последний вопрос. Нино, может быть, политики как раз и заинтересованы в том, чтобы люди, к которым прислушиваются, уставали и выходили из этой борьбы? Может быть, напротив, нужно не сдаваться и как-то пытаться вести этот диалог дальше, несмотря на все трудности?

НК: Я не смогла дольше, чем 12 лет. Сегодня то же самое говорю. Вопрос еще в другом. Мне лично сейчас нужно работать внутри в своей стране. Здесь тоже много чего неправильного. Много неправильных направлений в политике, в ценностях. Так что здесь тоже нужно много работать, потому что я не хочу, чтобы пострадал мой прекрасный сын, который очень большой патриот, он больше знает о своей стране и об истории, чем я могу представить. Я сейчас должна работать здесь. Я не прекращаю любить мою Россию. Клянусь. Я не могу забыть об ее поддержке, я не могу забыть моих друзей, которые много чего делали вместе хорошего. Я не могу забыть ради тех фондов, которые всегда могли надеяться на меня, а я надеяться на них, чтобы мы могли вместе для людей что-то сделать. Вопрос не во мне.

То есть мы только вместе можем что-то сделать. Но мы должны соблюдать границы. Мы не должны заходить в чужую комнату, на чужую территорию. Мы не должны зайти в чужой дом и что-то украсть. И поэтому я покамест постараюсь набраться внутри себя сил, набраться много любви, чтобы я опять могла вернуться.

Клянусь, я не боюсь того, что я приеду, не то что вернусь. Я ниоткуда не уходила. Я остановила. Сказала, что я не поставила точку. Я поставила сердечко и временно закрыла. У меня нет такого желания забрать много или забирать что-то другое. Я всегда была готова быть рядом, там, где я могла быть полезной. И поэтому я могу набирать… Я готовлюсь набрать много любви. Вопрос прощения вечно идет. Я хочу, чтобы мы понимали, о чем идет речь.

Если мой шаг людям дал понять, о чем идет речь, и они получили ту информацию, зачем я сделала этот шаг, я готова была принять этот негатив. А я вам хочу сказать, что этого негатива было больше, чем возможно было подумать: и тролли, и боты, и куча всего работали уже целые месяцы.

СФ: Но вы, пожалуйста, про это совсем не думайте, а думайте только о том, что мы вас очень ждем.

ЕК: Да, и подпевают, между прочим. Мне кажется, это важно подчеркнуть, что мои друзья в Москве, когда я включаю ваши песни, когда они приходят ко мне домой в гости, когда нет коронавируса, — было такое время — и они подпевают вашим песням, не понимая ни слова, естественно. И даже немножко учат грузинский. А в некоторых случаях у вас там нет слов. И они удивляются: «Боже, это, оказывается, песня без слов». Это просто какие-то посылы Нино Катамадзе, только вам свойственные.

Последний вопрос. Что в России больше всего любят из вашего, Нино? Какая песня вызывает особенно эмоциональную реакцию обычно? Что просят?

НК: Просят «Олей», «Сулико», «Однажды на улице». Мы же каждый год делали два больших концерта. Первый этап — это был Дом музыки. И там была возможность всегда привезти грузинский хор, прекрасных джентльменов. Потом джазовый секстет, потом опять грузинский хор. Играли большие литавры, оркестр. Там была возможность создавать невероятную атмосферу. И всегда у нас был полный зал. Спасибо вам за это. Вы знаете, что память — это такое состояние, что хорошее никогда не уходит. Плохое, к счастью, со временем отходит. И я верю, что мы будем сильными и назовем все явления своими именами. Если мы хотим что-то лечить, мы должны знать, что у нас болит. У меня болит сердце, душа. Мы должны бороться за то, чтобы остаться честными и чистыми. Это большой труд, я понимаю.

ЕК: Это большой труд. Но надо стараться, конечно. На этой ноте мне приходится завершать нашу беседу. Наверное, самое необычное интервью из всех, что у нас было, Саша, согласись.

НК: Простите меня!

ЕК: Наоборот, Нино, спасибо вам за искренность и за этот разговор. Нино Катамадзе, певица, из Грузии была с нами на прямой связи. Саша Филипенко, спасибо. Оставайтесь дома. Пока это необходимо. Смотрите RTVI.