С 3 сентября по 4 октября в SISTEMA GALLERY проходит персональная выставка художницы Анны Касс «Вейся, синяя тишь». Проект обращен к архетипам русского культурного бессознательного: в работах угадываются яблоневый сад, вишня, рябина, кружево, хрусталь и пруд, а одна из картин называется «Белая смородина» (2026). Касс смешивает абстракцию и фигуративность, а вдохновение находит в сказках, поэзии Золотого и Серебряного веков, классической музыке и русской природе. RTVI поговорил с художницей о том, что стоит за названием выставки, откуда берутся ее образы и почему тема памяти для нее так важна.

Анна Касс
Художница

— Название выставки — «Вейся, синяя тишь». Откуда появилась эта формулировка и что лично для вас означает «синяя тишь»?

— Мне кажется, что в русской душе счастье почти всегда имеет особый лирический оттенок. В нем есть радость, но есть и легкая грусть — ощущение хрупкости прекрасного, понимание того, что все однажды становится воспоминанием.

Именно это состояние мне хотелось передать в своих работах — состояние, в котором счастье и тоска существуют одновременно. Меня всегда привлекала эта тонкая грань между сном и реальностью, между настоящим и воспоминанием. Поэтому мои картины немного зыбкие, словно миражи, в которых реальные образы постепенно растворяются и превращаются в ощущения.

«Вейся, синяя тишь» — для меня именно об этом. О тишине, которая не является пустотой. В ней живут память, любовь, ожидание и та самая светлая тоска по тому, что невозможно вернуть.

— В ваших работах появляются яблоневые и вишневые сады, рябина, лебеди, совы, кружево, хрусталь, вода. Как вы выбираете эти образы — это личные воспоминания или элементы общей культурной памяти?

— Некоторые образы существуют в нашей памяти гораздо дольше, чем мы сами можем их помнить. Они словно уже были в нас до первого воспоминания: яблоневый сад, вишня, рябина, пруд, лебедь, сова, кружево, хрусталь. Мы встречаем их в детстве, в книгах, в старых фотографиях, в домах наших бабушек, в пейзажах за окном. Со временем они перестают быть просто предметами и становятся состояниями.

В своей живописи я возвращаюсь к этим образам не для того, чтобы восстановить какое-то конкретное прошлое. Мне важнее то чувство, которое остается от него. Я думаю о той части русской души, которая особенно остро ощущает течение времени, хрупкость вещей и невозможность удержать мгновение.

Поэтому мои сады, деревья, птицы и вода никогда не являются только изображением природы. Это скорее внутренний пейзаж. А сад для меня — пространство памяти.

— В основе выставки заметен интерес к русской культурной традиции — фольклору, литературе, природе, декоративным мотивам. Почему вам важно обращаться к этой теме именно сейчас?

— Мне кажется, именно сейчас важно возвращаться к тому, что формирует наше ощущение дома, памяти и красоты. Русская традиция для меня — это прежде всего особое чувство мира: любовь к природе, тишине, созерцанию и той легкой меланхолии, в которой тоже есть красота.

В мире, который становится все быстрее и громче, мне хочется говорить о другом — о тишине и тонких, почти неуловимых состояниях. «Вейся, синяя тишь» — это для меня попытка почувствовать, что из этой культурной памяти продолжает жить в нас сегодня.

— При этом ваши картины не выглядят как попытка буквально воспроизвести традиционную русскую эстетику. Где для вас проходит граница между обращением к традиции и стилизацией под прошлое?

— Для меня традиция — это не набор готовых образов, которые нужно буквально воспроизводить, а скорее внутреннее ощущение, которое я пропускаю через свой современный взгляд. Мне важно не стилизовать картины под прошлое, а вступать с ним в диалог — брать из него настроение, любовь к природе, декоративность, чувство тишины и меланхолии и превращать это в свой собственный художественный язык.

— Среди источников вдохновения вы называете русские сказки и былины, литературу Золотого и Серебряного веков, классическую музыку. Какие конкретные произведения, авторы или композиторы действительно повлияли на работы этой серии?

— Наверное, здесь правильнее говорить не о прямых иллюстрациях, а об общем культурном поле. Мне близки русские сказки и былины, поэзия Пушкина, Тютчева, Блока, музыка Рахманинова и Чайковского. Но это скорее эмоциональные и образные ориентиры — их интонации, отношение к природе, ощущение красоты и легкой печали. Все это постепенно переплавляется в моем собственном языке и уже не существует в картинах как прямая цитата.

— Фигуры и предметы на ваших полотнах часто будто проявляются из цветовой среды и затем снова растворяются в ней. Как возник этот художественный прием и почему вам интересно оставлять изображение на границе узнаваемого и абстрактного?

— Мне интересно состояние, когда образ еще можно узнать, но он уже начинает растворяться в ощущении и цвете. Наверное, этот прием возник естественно из самого желания передать не столько конкретный сюжет, сколько состояние, в котором счастье и тоска существуют одновременно.

— Есть ли среди представленных на выставке работ особенно личная для вас? Можете рассказать историю ее появления?

— Мне сложно выделить какую-то одну работу — они все очень личные для меня. В каждую я вложила часть себя: свои эмоции, переживания и размышления.

Я не делаю предварительных эскизов и никогда до конца не знаю, что в итоге появится на холсте. Я наблюдаю за движением краски, за формами, которые возникают почти сами собой. Они вызывают у меня определенные ассоциации, образы, ощущения — и постепенно из этого рождается картина.

Все работы этой серии для меня очень тонкие и сентиментальные. И если зрителю удастся почувствовать эту хрупкую атмосферу, уловить настроение, которое я в них вложила, — для меня это будет самым ценным.

— Многие образы выставки — сад, вода, старые предметы, орнаменты — вызывают ощущение воспоминания о том, чего зритель, возможно, сам никогда не видел. Насколько для вас важна тема памяти — личной и коллективной?

— Память для меня — это не только то, что мы помним, но и то, что мы чувствуем. Иногда образ может быть совершенно незнакомым, но при этом вызывать странное ощущение узнавания. Мне кажется, именно так работает и коллективная память — через образы, интонации, природу, предметы, которые передаются из поколения в поколение. Мне интересно создавать картины, в которых возникает это чувство — будто вспоминаешь что-то очень далекое и одновременно свое.

— Сегодня в российском современном искусстве заметен новый интерес к национальным мотивам, фольклору и локальной идентичности. Вы ощущаете себя частью этого процесса?

— Я, безусловно, чувствую этот общий интерес к своим культурным корням, но не ставлю перед собой задачу работать с национальной идентичностью как с отдельной темой. Для меня это скорее естественная часть моего визуального и эмоционального мира. Фольклор, природа, орнамент, русская литература — все это то культурное пространство, которое я чувствую близким и которое неизбежно проявляется в моей живописи. Поэтому я бы сказала, что это не столько следование тенденции, сколько мой личный диалог с культурой, в которой я выросла.

— Если зритель ничего не знает об источниках ваших образов, может ли он полноценно прочитать эту выставку? Какое ощущение вам хотелось бы оставить у человека после «Вейся, синяя тишь»?

— Я думаю, что искусство не требует от зрителя обязательно знать все его культурные коды. Если человек ничего не знает о сказках, литературе или музыке, которые меня вдохновляли, он все равно может почувствовать главное — атмосферу и эмоцию.

Мне хотелось бы, чтобы после «Вейся, синяя тишь» осталось ощущение покоя и радости. Как будто на мгновение удалось остановить время, побыть в тишине и заметить красоту того, что обычно ускользает от нас. Наверное, именно это ощущение хрупкости прекрасного мне и хочется оставить.