«Можно было обновить весь судейский корпус»: Пашин о судебной системе России

Один из авторов судебной реформы 1990-х годов в России, федеральный судья в отставке Сергей Пашин дал специальное интервью RTVI. Он рассказал, когда, по его мнению, реформа «пошла наперекосяк», почему в России отменяют оправдательные приговоры и кто манипулирует судом присяжных.

О главных достижениях судебной реформы

Главное достижение — это, конечно, учреждение Конституционного суда. Это было сделано впервые в истории России, в том числе императорской России.

Это введение суда присяжных, по сути возрождение суда присяжных, [который появился] после великой реформы 1864 года и просуществовал только до 1917 года.

А мое личное достижение — это установление процедуры признания доказательств недопустимыми. Удалось эту норму скрыть в массиве законов о введении суда присяжных.

Это означает, что если полиция, или прокуратура, или другие органы нарушили закон при получении доказательств (речь идет и об оформлении доказательств, и о фальсификации доказательств), то суд обязан исключить их из разбирательства и присяжным сказать: «Если вы это и услышали, немедленно забудьте».

О том, что считает главной ошибкой

Я думаю, что это вера в животворящие соки самой судебной системы.

Дело в том, что в 1990-е годы можно было обновить весь судейский корпус. Судьи в советское время назначались и избирались на определенный срок (обычно это было сперва 4 года, потом 5 лет). Так вот, судейский корпус стоял перед дилеммой: можно было этих судей переназначить на пожизненный срок полномочий, а можно было признать, что [им] пора уходить.

Практически все судьи (а вдобавок к ним и государственные арбитры, превратившиеся в судей) получили пожизненный срок полномочий и принесли вместе с собой в новую судебную систему старые нравы, старые порядки.

А люди, которые судили диссидентов, достигли очень высоких мест в судейской иерархии. Естественно, они принесли свои обычаи.

О том, состоялась ли судебная реформа

Судебная реформа состоялась. Но были силы, которые препятствовали ее развитию, и эти силы, в сущности говоря, победили.

Потому что новые институты буксуют. Например, судебный контроль за арестами: оказывается, в относительном измерении судьи арестовывают больше процентов тех, кого предлагают арестовать, чем раньше арестовывали прокуроры.

Хотя количество арестованных почти в два раза меньше, чем было в советское время, но процент арестованных больше. Сейчас арестовывают около 90% тех, кого следователь предлагает арестовать. Причем особой разницы между арестом за тяжкие преступления и арестами за преступления небольшой тяжести нет.

<…> Противодействие пирамидальных структур вроде прокуратуры, МВД, ФСБ, в сущности говоря, и есть камень, на который натолкнулась реформа.

В свое время президент Ельцин в одном из своих указов прямо так и написал, что органы тайного сыска (он сказал: ВЧК-ОГПУ, МВД, НКВД) неспособны к реформированию и являются преградой для всех реформ, в том числе и экономических.

О том, когда понял, что реформа пошла не туда

Было два звоночка.

Вдруг в 1997 году в два раза увеличилось количество отмен оправдательных приговоров [судов присяжных]. Это означало, что поступила команда «Мочи!».

И в 1996 году случилось нечто еще более страшное: председатели судов добились того, что их должности стали пожизненными. Объяснение было юридически несостоятельное, довольно примитивное, но оно почему-то сработало. И председатели судов воссели в своих креслах, не опасаясь смены.

Начальники закрепили свое положение — всё, на этом реформа, конечно, пошла наперекосяк.

О своей работе судьей

Первое мое дело — это было дело об убийстве с расчленением трупа. Человек, который это сделал, убил своего соседа: они выпивали, [возникла] склока, и дальше произошло что произошло.

После приговора (10 лет лишения свободы за убийство) ко мне в кабинет зашла матушка подсудимого и сказала: «Сергей Анатольевич, спасибо вам!» Я говорю: «За что?» Она говорит: «Ну, как? Все на него орали, топали ногами, оскорбляли, а вы с ним по-человечески». И она мне подарила иконку, которую я до сих пор ношу с собой.

По сути, это хороший урок. Ты не должен чувствовать себя выше этих людей, которых ты судишь. И если ты смотришь не в бумагу, а в глаза человека, то это правосудие.

О черной мантии судей

Я придумал статью в законе о статусе судей 1992 года, в которой было сказано, что судьи, исправляя свою должность, облачаются в мантии, а мировые имеют на себе видимый знак своей должности.

А дальше работали модельеры, и если не ошибаюсь, одну из главных ролей сыграл Юдашкин небезызвестный.

Наша мантия несколько вычурная. Мне не приходило в голову, что так сделают, а-ля рус, по сути на сарафан похоже. Ну, проявили фантазию.

О суде присяжных

Профессиональные судьи знают закон, а непрофессионалы знают людей и знают местные условия. Они не решают юридические вопросы. Они решают, доказано — не доказано, убедил их прокурор или не убедил. Иными словами, присяжные задают очень высокий стандарт доказанности в процессах, поэтому количество оправданий гораздо выше.

Вот я и доверяю не судьям, для которых это конвейер, а присяжным, для которых это уникальный опыт, и они действительно пытаются вникнуть.

<…> Развитие [судя присяжных] искусственно сдерживается. Например, это делается путем т. н. оперативного сопровождения процессов. Присяжные сплошь и рядом подозревают, что их слушают в совещательной комнате, и идут совещаться куда-нибудь в сквер. Наивные люди! Их слушают и там, если нужно: есть такие технические возможности.

Но как бы то ни было, присяжные решают вопрос не в угоду начальству, а в угоду своей совести.

Можно ли манипулировать присяжными?

В основном эта угроза исходит от обвинения и от суда, к сожалению. Присяжные сплошь и рядом не только говорят, но пишут для обжалования приговора, что в совещательную комнату входил или судья, или его секретарь, а иногда опер и напутствовал их, сообщал некие факты или объяснял, как надо вынести правильно вердикт. Вот это и есть манипуляция.

Или, например, когда присяжные готовы провозгласить оправдательный вердикт, и это, видимо, становится кому-то известным — и неожиданно один из присяжных задерживается. Допустим, под предлогом того, что поставил машину не туда. Когда он говорит: «Я присяжный», ему говорят: «Да-да, сейчас оформим», и два часа оформляют… Судья в этот момент говорит: «Присяжный не пришел — заменяем его запасным».

Об отменах оправдательных приговоров

Суды вышестоящие отменяют, которые видят в прокурорах классово близких людей, а народу своему не доверяют. Если ты «засилил», как у нас говорят, оправдательный приговор, ты многим рискуешь, а если отменил оправдательный — правильно, молодец.

В обычной судебной системе отменяется около 40% оправданий, в суде присяжных — еще больше, потому что больше возможностей для придирок.

Суд присяжных — это механизм обратной связи, это зеркало перед неблаговидным лицом наших правоохранительных органов. Ну, а какая реакция на зеркало? — «Ах ты, мерзкое стекло! Эдак врешь ты мне назло!» — и о камень его…

<…> Почтенные мои коллеги, когда они узнавали про мой оправдательный приговор, приходили, щупали мне лоб, не сошел ли я с ума. Говорили, что [приговор] отменят и «будет за тобой эта отмена теперь во всех характеристиках». И некоторые говорили: «Я 17 лет судила, никого еще не оправдала, а ты вот без году неделя…»

Они вот этим гордятся. Почему гордятся? Потому что мнят себя слугами государства, а не народа. Иногда это карьерные соображения. Если ты вынес оправдательный приговор, то шансы на отмену — примерно 40%. Если ты вынес обвинительный приговор — шансы 0,9%. Зачем самому себе могилу рыть?

О клетках в зале суда

Клетка в зале суда — позор нашего правосудия.

Откуда взялась клетка? В 1994 году был массовый побег. С тех пор МВД отказалось доставлять в зал суда людей, если нет клетки. Европейский суд по правам человека объявил и клетку, и «аквариум» формой жестокого, бесчеловечного обращения, а наш Верховный суд, прочитав это, сказал: «Ничего, нормально, пусть сидит, всё хорошо. Главное — безопасность».

О чистках в судейском корпусе

Игорь Викторович был генеральным прокурором, и это была его функция — обеспечивать, чтобы стяжатели в судейском корпусе представали перед судом, и неосновательное обогащение изымалось.

Почему это не делалось, когда он был прокурором, я не очень понимаю, во всяком случае — не делалось в таких масштабах.

<…> Я понимаю, что всякий воевода, приходя на кормление (вступая в должность), устраивает показательную порку (чтобы знали, кто начальник и перед кем трепетать), увольняет нескольких подьячих с формулировкой «Смотри, не по чину берешь!», ставит своих людей на эти места… Обычно этим всё исчерпывается. Обычно вакансии занимают два типа людей: это свои и т. н. управляемые. Управляемые — это те, на кого есть компромат.

Проблема ведь еще в чем? Люди, у которых изъяли имущество или против которых возбудили уголовные дела, будут жаловаться в судебном порядке и рано или поздно дойдут до Верховного суда, где именно господин Краснов будет определять, передать ли дело на кассационное рассмотрение, передать ли его в надзор в президиум. После того, как он стал (если он стал) инициатором этих преследований, может ли он быть объективным и беспристрастным? Могут ли его подчиненные быть объективными и беспристрастными, зная, что их патрон высказался уже?

О том, что должна включать новая концепция судебной реформы

Три вещи. Во-первых, это абсолютная прозрачность судебной системы. Я полагаю, что, как и во многих других странах, любой гражданин имеет право заказать копию любого приговора <…> Открытость судебной системы предполагает также, что суд будет заказывать у общественности изучение условий того, как люди, попадающие в суд, обслуживаются. На Западе это делается: есть общество посетителей судов, и суды заказывают эти исследования.

Во-вторых, мне кажется важным, чтобы в судебную систему вливалась свежая кровь. Я думаю, что вместо стяжателей и двурушников надо, проведя чистку, набрать людей, не связанных с государственной системой. Я думаю, люди пойдут, потому что это будет уникальный и интересный опыт. И адвокатов, конечно, туда же, и включить их в квалификационную коллегию судей. И, конечно, суд присяжных. Суд присяжных — это свежая кровь судебной системы.

И третье — это создание параллельных структур. Общество недовольно судьями и судами, значит, пусть обращается к параллельным учреждениям. [Это] третейские суды, а у нас их практически разогнали, создать третейский суд стало практически невозможно. Это восстановительное правосудие в рамках уголовного судопроизводства, когда примирители могут примирить жертву и обидчика и тем самым сэкономить государственную репрессию.

Вот эти три подхода — открытость, свежая кровь и параллельные структуры — мне кажется, сейчас могли бы быть прописаны судебной системе.

Я не вижу ничего нереального. В сущности, это не требует даже финансовых вложений.