«Фантастика закончилась». Из-за кого массово увольняют россиян

Годовой дефицит, заложенный в бюджет, почти исчерпан за два месяца, и это лишь начало проблем России. Экономист Андрей Бархота, автор телегарам-канала «Бархотные финансы» рассказывает RTVI, почему секвестр был неизбежным, кто виноват в том, что кредиты дорожают вопреки снижению ключевой ставки, а рынок труда из «рая для работника» превратился в поле выживания.

Как бюджет стал нереалистичным

Слово «секвестр» вернулось в нашу жизнь, и я хочу сразу объяснить, что за ним стоит. Те, кто помнит девяностые, знают: это было слово-гром. При Черномырдине секвестр означал многочисленные чтения в Госдуме, жаркие дебаты, политические баталии — одни партии его саботировали, другие соглашались, но в любом случае это было событие государственного масштаба. Сегодня секвестр происходит в режиме тихой административной процедуры: мы узнаём о нём из новостной строки.

Но процедура — лишь следствие. Предпосылки к ней закладывались ещё осенью прошлого года, когда верстался бюджет на 2026-й. Тогда под молчаливое согласие Минфина и Минэкономразвития в него заложили откровенно нереалистичные доходные параметры: цену нефти в районе $65—70 за баррель — при том что рынок уже сигнализировал о снижении. Но золотое правило бюджетного планирования гласит, что доходы нужно планировать консервативно, а расходы — реалистично. В этот раз правило нарушили. Бюджет оказался скроен так, что хирургического вмешательства потребовал уже с первого квартала.

Коммуникационно всё было разыграно изящно. Примерно три недели назад в СМИ с пометкой «молния» появилась новость о секвестре бюджета Москвы и увольнении 10% столичных госслужащих. Власти ждали шестипроцентного роста доходов, а получили два процента. Москва с её колоссальными резервами подготовила общество к тому, что будет дальше на федеральном уровне. Раз уж столичный бюджет режут, то федеральный тем более никуда не денется.

Споры о том, кого «резать» первым, идут до сих пор. Одни рассчитывают на сокращение непроизводительных расходов — например, на содержание госаппарата, который сегодня раздут даже по сравнению с брежневской эпохой. Другие опасаются, что под нож пойдут долгосрочные социальные статьи. Например, строительство детских садов можно без скандала растянуть ещё на год-два. Третьи ждут равномерного умножения всех расходов на 0,9 (то есть сокращения на эти самые 10%) — арифметически чисто и политически безопасно.

Но вот главная цифра, объясняющая всё сразу — плановый дефицит на 2026 год составлял 3,8 трлн рублей, а по итогам января—февраля он уже достиг 3,45 трлн! Годовой план выполнен примерно на 90% за первые два месяца. Именно это — настоящий триггер секвестра.

Почему ставка снижается, а кредиты дорожают

Параллельно разворачивается другая история. Банк России последовательно снижает ключевую ставку — но с уменьшающимся шагом. Сначала мы видели понижение на один процентный пункт, потом на полпункта. Сейчас регулятор может взять паузу или снизить её на четверть пункта. Это симптоматическое снижение — скорее жест, чем реальный импульс.

Почему при снижающейся ставке кредиты не дешевеют? Потому что стоимость кредита складывается из нескольких компонентов, и ключевая ставка — лишь один из них. Есть операционные расходы банков, их маржа — и есть стоимость риска, то есть кредитные потери. В 2019 году на десять заёмщиков приходился примерно один «плохой». Сейчас, дай бог, половина «хорошие». Стоимость риска выросла с полупроцента до почти 4% — и этот рост полностью поглощает снижение ключевой ставки.

Банки реагируют по-разному. Одни не снижают процент одобрения, но задирают ставки, пытаясь процентными доходами закрыть ожидаемые потери. Другие держат приемлемые ставки, однако одобряют лишь трёх-четырёх из десяти подавших заявку. В обоих случаях результат один: доступность кредита падает.

В рознице картина и вовсе аховая. Рыночная ипотека сегодня выдаётся под 18% годовых. Потребительский кредит — под 28—32%. Это ставки, которые ещё недавно ассоциировались с ломбардами и микрофинансовыми организациями. На корпоративном рынке ухудшаются балансы крупнейших компаний, так называемых «голубых фишек». А ведь российская экономика устроена как киты и кильки. Это значит, что когда у гигантов начинаются проблемы, то по цепочке они перекидываются на поставщиков и подрядчиков.

Банк России снижает ставку, судя по всему, не столько ради инфляции — инфляция давно живёт своей жизнью. Скорее, регулятор реагирует на политическое давление, поскольку депутаты открыто говорят о замене главы ЦБ. Стратегия напоминает формулу Троцкого: «Ни мира, ни войны» — снижаем, но такими микрошагами, что никто особо не замечает. При ставке 15,5% снижение на полпроцента в относительном выражении — капля в море. Но главная причина осторожности банков другая.

Нефтяная конъюнктура: подарок с коротким сроком годности

Дональд Трамп, судя по всему, познакомился с творчеством Егора Летова. В «Русском поле экспериментов» есть строчка — «Вечность пахнет нефтью».

Война на Ближнем Востоке с прямым участием США перевернула нефтяной рынок. Ещё год назад на пике был бум золота, достигшего $5 750 за унцию. Теперь в фокусе нефтяные фьючерсы, где цены вошли в зону, комфортную даже для американских сланцевиков.

Ключевая точка напряжённости — Ормузский пролив, где де-факто практически любое судно, кроме китайского или российского, рискует попасть под иранский обстрел. Поставки нефти от большинства стран ОПЕК фактически заблокированы. Европа, отказавшаяся от российского сырья, оказалась в особенно уязвимой позиции, она жёстко завязана на ближневосточные поставки, а альтернатив мало. Спрос не снижается, производители повышают цены.

Для России это хорошая новость сразу по нескольким причинам. Во-первых, нефтяные доходы растут. Во-вторых, внимание США частично переключилось с украинского театра боевых действий на Ближний Восток. В-третьих, у России появился редкий геополитический шанс выступить посредником между Вашингтоном и Тегераном. К лету у американской администрации накапливается пара символически важных дат: 80-летие Трампа и 250-летие США. Предъявить результат к этому сроку — политическая необходимость. Россия здесь могла бы сыграть свою роль, заработав очки, при этом понимая, что ценовая конъюнктура временна.

Именно потому опытные инвесторы к долгосрочному росту нефтяных цен относятся скептически. Нефть торгуется преимущественно на срочном рынке — трёх-шестимесячные фьючерсы сглаживают колебания. Сценарий «к лету $100, потом обвал до $50» я не разделяю: слишком резкие качели, но коррекция неизбежна.

Для российского бюджета дополнительные поступления от нефти могут составить 1,5—3 трлн рублей за ближайшие несколько месяцев. Звучит значительно, пока не соотнесёшь с масштабом проблемы. Если бюджетный дефицит в этом году составит около 10 трлн рублей, нефтяной бонус закрывает четверть, максимум треть, а остальное никуда не девается.

«Модель сбережения» или просто режим жёсткой экономии

Официальная статистика фиксирует рост реальных доходов. Но настоящая картина совсем другая, и об этом красноречиво говорят три недавних факта.

Первый: по свежим опросам, две трети россиян испытывают тревогу из-за своего финансового положения — опасаются, что текущих доходов не хватит на расходы, и боятся роста цен. Второй: почти половина граждан уже столкнулась с тем, что продавцы просят расплатиться наличными, опасаясь блокировок карт или из-за недоступности интернета. Третий: офисные работники всё чаще ходят на работу с едой в контейнерах, рестораны и кафе закрываются по всей стране — включая крупные города.

В начале года граждане вывели с банковских счетов и депозитов около 1,5 трлн рублей. Это один из крупнейших оттоков средств населения за последнее время, при том что реальная ставка по депозитам составляет около 10% годовых (ключевая ставка 15,5—16% минус официальная инфляция около 6%), то есть деньги реально приносят доход выше инфляции. Так что люди уходят не потому что боятся за надёжность банков, а просто потому что текущих доходов не хватает. Брать кредит при ставке 28—32% невозможно — значит, приходится проедать накопленное.

Власти называют происходящее «переходом к сберегательной модели». Меня это определение раздражает. Модель сбережения — это когда есть что сберегать. Когда же просто не хватает на жизнь и человек тратит заначку — это не модель сбережения, это режим жёсткой экономии. Привычные щи заменяются на картофельный суп из воды, соли и картофеля. Но беда в том, что картофель в прошлом году стал лидером по росту цен, так что скоро придётся искать замену и ему.

Экономисты, которые год назад добивались «охлаждения перегретой экономики», сейчас признают: перестарались. Экономика не просто охладилась, она покрылась инеем, и заморозки продолжаются.

«Управляемая» девальвация рубля с непредсказуемым спросом

Доллар, евро и юань подорожали — и причина здесь не столько в военных рисках, сколько в техническом решении. Изменилось бюджетное правило, механизм, по которому государство покупает или продаёт валюту в зависимости от нефтяных доходов. Объём ежедневной продажи валюты регулятором сократился примерно с 16 до 4,6 млрд рублей. Меньше предложение — рубль слабеет. Задача, судя по всему, сделать девальвацию управляемой, удержать курс в диапазоне около 90—100 рублей за доллар к осени.

Как только рубль начинает слабеть, люди вспоминают 2023-й и 2024-й — и несут деньги покупать валюту. Этот спрос со стороны населения ещё не реализован в полной мере, та девальвация, которую мы наблюдаем сейчас, вызвана изменением бюджетного правила. Но если добавится бытовой спрос, то курс может уйти ещё на 10—15 рублей вверх сверх любых административных ориентиров.

Да, о необходимости девальвации рубля в последнее время не говорил только ленивый. Теперь она пошла — пока тихо, управляемо, по команде сверху. Но рынок редко остаётся в рамках чужих намерений.

Рынок труда не в интересах трудящихся

С 2023 по 2025 год мы наблюдали казавшийся фантастическим дефицит персонала. Зарплаты росли в реальном выражении больше чем на 10% в год, и сама мысль о безработице казалась нелепой. Теперь фантастика закончилась. По данным HeadHunter, на одну вакансию приходится до 80 резюме. Это сигнал об огромной скрытой массе людей, которые уже потеряли работу или чувствуют, что вот-вот потеряют.

Волны сокращений идут сразу с нескольких сторон. Крупные госкомпании — Газпром, Сбер и другие — проводят масштабные оптимизации. Московские власти уже объявили об урезании порядка 15% чиновников. Туда же добавляются работники кафе и ресторанов, закрывающихся по всей стране, курьеры с притормозившим ростом зарплат, айтишники, которых ещё недавно переоценивали, а теперь провожают новым мемом: «Вы айтишник? Соболезную».

Те, кто привык к стабильным зарплатам и социальному пакету в госструктурах, выходят на рынок и обнаруживают там совсем другую реальность. Работодатели сейчас могут позволить себе рассматривать 200 кандидатов и выбирать лучшего — рынок давно перестал быть рынком работника.

Ситуация напоминает фильм Дмитрия Астрахана «Ты у меня одна» — только в обновлённой версии. Герой Александра Збруева, инженер, вынужден ночью разгружать склад, чтобы прокормить семью. Сейчас этот сценарий превращается из киношной метафоры в бытовую норму. Человек числится самозанятым, работает на трёх работах, и все три неформальные.

Неформальная занятость разрушает налоговую базу. Россия в последние годы повысила прогрессивную шкалу НДФЛ до 22% и ввела другие фискальные ужесточения — но ведь если огромная часть работающих уходит в тень, налоговые поступления резко падают. Это создаёт угрозу спирали, когда государство, пытаясь закрыть бюджетные дыры, поднимает налоги для тех, кто ещё остался в белой зоне. Те же в свою очередь уходят в тень, доходы падают ещё сильнее, налоги снова растут.

Официальная безработица, по прогнозам Росстата, вырастет незначительно, но тут дело в методологии. Безработным по Росстату считается тот, кто отчаялся искать работу и сдался. Миллионы, занятые неформально или вынужденно сидящие дома, в эту статистику не попадут.

В девяностые подобная ситуация смягчалась оптимизмом, тогда верили в иностранные инвестиции и рост малого бизнеса. Сейчас ни того, ни другого на горизонте нет. Потребительский пессимизм на рынке труда будет усугубляться. Именно он, а не рост цен на продовольствие, в перспективе рискует стать главным триггером социального запроса на перемены.

---

Мнение автора может не совпадать с мнением редакции