«Хорошего выхода нет». Чем россияне заплатят за окончание СВО

Почему ЦБ не может дать хорошего ответа на инфляцию

Центробанк снова оставил ключевую ставку на уровне 14%, и каждый раз, когда регулятор так поступает, у людей возникает один и тот же вопрос — что это вообще значит. На самом деле ставка выполняет сразу несколько функций, и сигнал обществу — лишь одна из них, хотя и важная. Регулятор одновременно реагирует на объективные тенденции инфляции последних месяцев и вынужден учитывать общие макроэкономические и фискальные задачи государства. Если сложить все эти обстоятельства вместе, получается довольно неприглядная картина.

Повышать ставку сейчас опасно — само это действие несет негативный сигнал. Если Центробанк долго снижает ставку, а потом разворачивается в обратную сторону, общество считывает это однозначно: тренды в экономике поменялись, надо готовиться к худшим временам. А это запускает проинфляционное поведение — люди начинают тратить накопления быстрее, чтобы они не обесценились, тем самым только разгоняя спрос. Так работает самосбывающееся пророчество, когда ожидание роста цен само по себе становится причиной этого роста.

Но само по себе ожидание — не ключевой фактор. Куда важнее объективная динамика инфляции, а она в последние месяцы выглядит неблагоприятно, и связано это в первую очередь с топливным кризисом. Бензин в годовом выражении, сентябрь к сентябрю, подорожал больше чем на 21%. Да, последние две-три недели цена немного снижалась после резкого всплеска в июне-июле, но в целом он по-прежнему на пятую часть дороже, чем год назад. А поскольку это один из системообразующих ресурсов национальной экономики, подорожание бьет по издержкам во всех отраслях сразу.

Если взять темпы роста цен в августе и экстраполировать их на год без поправки на сезонность, годовая инфляция составила бы почти 12%. С учетом сезонности — около 7%, но и это почти вдвое выше ориентира, к которому ЦБ безуспешно идет уже много лет.

Причина в том, что помимо чисто рыночных процессов есть еще и потребности государства, которое не сворачивает военные действия и продолжает разгонять спрос бюджетным финансированием. У обычного домохозяйства или фирмы бюджетные ограничения жесткие — потратил зарплату, потратил накопления, набрал кредитов, и все, дальше спрос стагнирует. У государства такого ограничения практически нет — оно может наращивать долг в больших объемах, потому что этот долг считается надежным и многие компании готовы его покупать, тем самым финансируя государство. Плюс сам Центробанк помогает правительству, накачивая банки ликвидностью. Все это поддерживает спрос со стороны государства и мешает снижению инфляции — и так будет продолжаться, пока экономика идет по пути милитаризации.

Чтобы поддерживать эту милитаризацию и закрывать дефицит бюджета, государству нужно продавать облигации федерального займа (ОФЗ), а купить их в нужном объеме способны только крупные банки. А деньги банки берут в первую очередь из вкладов граждан. Здесь и возникает ловушка: Центробанк вроде бы хотел бы снизить ставку — это было бы позитивным сигналом для общества, — но слишком резкое снижение спровоцирует отток вкладов и усложнит правительству привлечение займов. Хорошего выхода тут нет — куда ни кинь, всюду клин. А в военной экономике иначе не бывает.

Причем сама ситуация в экономике сложилась не из-за действий Центробанка, и повлиять на нее он тоже не способен. Кризис возник из-за того, что большая часть национального дохода уходит на непроизводительные нужды. Мы работаем, но не потребляем произведенный продукт — его в основном потребляет армия. Поэтому ждать от руководства ЦБ какого-то волшебного решения, которое позволит одновременно и продолжать военные действия, и сбалансировать экономику, бессмысленно. Так не бывает.

Откуда государство берет деньги, когда резервы кончаются

Летом власти несколько раз отменяли аукционы ОФЗ, объясняя это стабилизацией долгового рынка, а второго сентября разместили облигации сразу на 1 трлн рублей. Это значит, что «кубышка» подходит к концу и ее приходится экономить, а занимать государству приходится, как уже было сказано выше, у банков — то есть в конечном счете деньги граждан и компаний, размещенные в этих банках. Это не какой-то отдельный финансовый контур, существующий вне национальной экономики, — это те же самые средства, которые могли бы пойти на гражданские инвестиции. У банка теоретически есть выбор: дать в долг сельхозпредприятию, чтобы на следующий год оно засеяло больше земли и вырастило больше хлеба, тем самым снизив цену на него, или дать в долг правительству, которое потратит эти деньги на дроны и амуницию, и они просто сгорят вместе с гибелью очередной единицы рабочей силы. Это два совершенно разных сценария будущего для страны.

Что касается собственных резервов, Фонд национального благосостояния (ФНБ), та самая «кубышка», действительно почти исчез как реальный источник финансирования, хотя формально существует и вряд ли будет ликвидирован — государству всегда нужен какой-то запас ликвидности на черный день, вроде расширительного бачка в отопительной системе многоквартирного дома. Но стать источником долгосрочного финансирования бюджета ФНБ уже не может, поскольку за годы боевых действий он сильно подтаял. Номинально в фонде 13 трлн рублей, но большая часть этих денег вложена в неизвестные финансовые инструменты. Мы помним новости о том, как этими деньгами спасали «Аэрофлот», как помощи у государства просили РЖД, — вероятно, все это как раз профинансировано из ФНБ, то есть вложено в неликвидные бумаги, которые невозможно быстро конвертировать в деньги и потратить, например, на военный заказ.

Реально ликвидная часть фонда составляет около 4 трлн рублей. До начала СВО, в 2022 году, она составляла 8 трлн, то есть была вдвое больше в номинале, но при этом занимала 6,5% ВВП, а сегодняшние 4 трлн — это уже только 1,5—1,7% ВВП. Из-за обесценивания рубля фонд похудел относительно экономики не вдвое, а вчетверо, и продолжает худеть.

Государство при этом ухитрилось стянуть ресурсы сразу из трех временных отрезков — прошлого, настоящего и будущего. Из прошлого — те самые резервы ФНБ. Из будущего — занимая деньги через госдолг, который потом придется отдавать. В настоящем — повышая налоги и сокращая расходы на транспорт и ЖКХ, чтобы направить сэкономленное на военные нужды.

Собственно, в этом и кроется ответ на вопрос, откуда брался бурный экономический рост в 2023—2024 годах, примерно на 4% ВВП в год, в воюющей стране с такими проблемами.

И расплачиваться за него приходится сейчас и придется в будущем — обслуживание госдолга уже обходится больше чем в 9% бюджетных расходов, это больше, чем федеральный бюджет тратит на образование и здравоохранение вместе взятые. И все это уходит не на развитие экономики, а на финансирование военных действий.

Почему зарплаты перестали расти

Если плеснуть стакан бензина в огонь, на мгновение получится большое яркое и теплое пламя, но бензин быстро сгорает, и подливать больше нечего — а дальше ни ехать не на чем, ни тепла нет. Примерно то же самое произошло с российской экономикой. Собранные ресурсы не пошли на развитие, а были одномоментно сожжены в жернове военной экономики. И поскольку в таком объеме получить больше ресурсов неоткуда, взяться росту прибылей и зарплат тоже неоткуда.

Зарплаты, конечно, тоже росли вместе с прибылями компаний и доходами олигархов, потому что часть людей работает в военно-промышленном комплексе и смежных отраслях, где обороты и доходы выросли. Но вызван этот рост был не повышением производительности труда, не ростом эффективности экономики и даже не ростом сырьевых цен, а просто деньгами, которые государство соскребло по всем углам и разом закинуло в оборот. Долгосрочного эффекта это не имеет, потому что деньги по большей части сгорели в виде военных расходов.

Если бы хотя бы часть накопленных средств пошла в инвестиции в основной капитал гражданского сектора — в сельское хозяйство, в производство высокотехнологичной гражданской продукции, — этот эффект можно было бы наблюдать потом в виде долгосрочной отдачи. Но поскольку средства ушли впустую в экономическом смысле, неудивительно, что «бензин прогорел» и зарплаты относительно общего экономического роста снова пошли вниз. По сути, как сформулировала это председатель ЦБ Эльвира Набиуллина, темпы роста зарплат приближаются к темпам роста производительности труда — ровно так, как и должно быть в нормальной экономике.

А если зарплаты не растут, не растет и потребление, а капиталистическая экономика без роста потребления расти не может. Одновременно просрочка граждан по необеспеченным кредитам бьет очередные рекорды и подбирается к двум триллионам рублей. Предпочтительнее было бы, чтобы это выразилось не в резком обвале, а в медленном многолетнем загнивании — резкие обвалы потому и резкие, что непредсказуемы, и предсказать их сейчас невозможно. Но если экономика надолго застревает в стагнации без перспектив развития, вероятность неблагоприятного события резко возрастает — примерно как у человека, который вынужденно плохо питается и, лишившись жировой прослойки, становится уязвим к любым внешним потрясениям.

Мы своими глазами наблюдаем, как эти деньги были бездарно потрачены за короткий период и не дали никакого значимого экономического вклада в развитие. Тот резерв, который мог бы стать источником реальной модернизации экономики и роста производительности труда, был растрачен — и это, собственно, главная причина трудностей, с которыми мы сталкиваемся каждый день как граждане, потребители и работники. Раз этого сделано не было, все прежние проблемы никуда не делись, и решать их придется с куда большими издержками, трудностями и жертвами.

Во сколько обойдется выход из военного конфликта

Наверняка для правительства не секрет, что резкая перестройка экономики на мирный лад будет болезненной. Поэтому, думаю, власти попытаются смягчить этот переход и растянуть его во времени — по объективным причинам другого варианта, по сути, и нет. Невозможно одномоментно остановить выпуск военной продукции хотя бы потому, что нужно пополнить складские запасы, потраченные за годы СВО, и параллельно готовиться к возможным новым военным действиям.

С другой стороны, есть риск социального взрыва, связанного с массовой демобилизацией, — а это тоже может обойтись государству дорого, в том числе расходами на полицию, Росгвардию и прочие подобные статьи, которые проще компенсировать растянутой во времени демобилизацией. Не исключаю, что часть военнослужащих просто сохранят в вооруженных структурах, но уже не непосредственно на фронте, а в военных или околовоенных учреждениях. Есть и планы привлекать людей с боевым опытом к работе в гражданском секторе — в сельском хозяйстве, на стройке и в смежных с армией отраслях, — чтобы не отпускать их на вольные хлеба.

Если государство хоть сколько-нибудь рационально — а я надеюсь, что это так, — оно попытается смягчить эти последствия и не допустить резкого социального взрыва. Вопрос в том, хватит ли на это компетенций и управленческого ресурса, потому что в последнее время заметно, что государство теряет нити управления экономикой. Слишком много задач приходится решать одновременно — вести боевые действия, проводить выборы, бороться с топливным кризисом. Проблем становится все больше, а компетенций больше не становится.

Это, впрочем, уже мои предположения — а помимо такого постепенного сценария всегда остается риск, что произойдет что-то совершенно неожиданное извне и разом подорвет устойчивость экономики, отправив нас в кризис такого масштаба, что нынешние проблемы покажутся совсем незначительными.

---

Мнение автора может не совпадать с мнением редакции