«Всё очень быстро грохнулось»: историк Кулаков о распаде СССР, диссидентах и хиппи

60 лет назад, в феврале 1966 года, в СССР состоялся суд над писателями Андреем Синявским и Юлием Даниэлем. Их обвинили в том, что они написали и переправили на Запад произведения, «порочащие советский строй». Синявского приговорили к семи годам лишения свободы, Даниэля — к пяти. С этим процессом часто связывают начало диссидентского движения в СССР. Кто такие были диссиденты, какое отношение к диссидентству имели собиратели фольклора и авангардисты и почему советские хиппи рано умерли — об этом историк Андрей Кулаков рассказал в интервью программе «Что это было» на RTVI.

О процессе Синявского и Даниэля

Мне было 13 лет. Мой дедушка — он был архитектор, художник — с увлечением слушал по разным западным «голосам» прямые репортажи об этом процессе. Я это очень хорошо помню — как он взволнованным ухом слушал этот приемник, глушилки работали, пробивались эти «голоса» среди глушилок… И вот тогда я узнал про Синявского и Даниэля.

Как писателей я, конечно, их в 13 лет знать не знал и не читал. [Они были] — ну, вот примерно то же самое, что до этого был Борис Пастернак. Он, можно сказать, тоже был в какой-то степени диссидентом. Хотя он наверняка этого не знал, что он диссидент. Да и Синявский с Даниэлем, я думаю, тоже не знали, что они диссиденты.

Они просто писали свои произведения, в которых живо реагировали на какую-то действительность, которую они видели. В советской действительности было много очень моментов, которые можно было так живо описать, и вот они это делали.

Видимо, это (процесс над Синявским и Даниэлем. — Прим. RTVI) был перелом какого-то курса определенного. Видно, это был момент, когда «оттепель» ломалась немножечко. Начиналась новая эра в политической жизни нашей страны — то, что называется закручиванием гаек.

А потом, через два года — Чехословакия (ввод войск стран Организации Варшавского договора в Чехословакию в августе 1968 года. — Прим. RTVI).

И вот эти два пункта в нашей истории — процесс и потом Чехословакия, — они, собственно, и сформировали диссидентство в буквальном смысле как течение общественной мысли.

О том, кто такие диссиденты

Термин «диссидентство» из религии пришел: это так называли в Англии христиан, которые не следовали генеральному, принятому в государстве направлению христианства <…> Кто впервые применил слово «диссидент» по отношению к советским людям, которые были недовольны существующей действительностью, я не знаю. Даже, наверное, никто не ответит на этот вопрос.

И вот появилось это течение, и в этом течении, конечно, я бы различил две разные немножечко вещи.

Диссидентство в узком смысле — это люди, которые выходили на площади; которые были связаны с западными различными, заграничными центрами; которых преследовали. У нас в Советском Союзе было «высоконаучное» определение понятия «диссидент»: бывают «досиденты», «сиденты» и «отсиденты». Те, которые «сиденты», и «отсиденты» особенно, — это диссиденты в узком смысле, это такие профессионалы своего дела, политики.

А было диссидентство в широком понимании. Это люди, которые хотели жить какой-то другой, иной жизнью: думать по-другому, слушать другую музыку. Большинство этих в широком смысле диссидентов были связаны с искусством. Это, конечно, такая московская среда (даже, можно сказать, центра Москвы), питерская среда.

И вот если рассматривать диссидентство в широком смысле, туда можно включить и увлекающихся роком, подпольные концерты, на которые я ходил (как сейчас помню, в Мытищи мы ездили, там куда-то нас вели по каким-то дворам).

Это и фольклор. Обращение к фольклору, к такому подлинному, народному, — это тоже была своеобразная форма ухода от советской действительности для молодежи. Фольклорное движение, которое развилось, когда молодежь поехала в деревни собирать разные песни. <…>

А художники? Вот сейчас вспоминают, например, «Бульдозерную выставку» в Беляеве (уличная выставка, которую устроили художники на юго-западе Москвы в 1974 году, была разгромлена с помощью бульдозеров. — Прим. RTVI). А я ведь ее помню, я ходил смотреть на это. Ядаже потом пытался стать художником-авангардистом после этой выставки <…> Очень много к этому движению примыкало различных людей с какими-то странными свойствами психики, это тоже бывало.

О том, почему считает диссидентов субкультурой

Если говорить о диссидентстве в широком смысле, то да, это субкультура. А что такое субкультура? Это люди, обладающие определенной ментальностью, такой своеобразной ментальностью, которая выражается в каких-то реакциях на окружающую действительность: образ жизни, внешний вид…

Мы их сразу угадывали, этих людей, не надо было долго объяснять.

Быт этих художественных диссидентствующих элементов: центр, квартира какая-нибудь, заставленная старой мебелью, грязь, никто никогда не убирается, но по вечерам все собираются, пьют чаи, обсуждают что-то…

Конечно, каждый был совершенно неповторим. Культурологи пластами мыслят: субкультура — это значит, все должны быть одинаковые. Нет, конечно: это были совершенно разные люди. Но определенные черты их ментальности, внешности, образа жизни — они совпадали.

О том, почему люди становились диссидентами

Непосредственно с «сидентами» лично я, в общем-то, не сталкивался. Я не был включенный в эту организационно-политическую систему, я скорее был наблюдателем. Так что этих «сидентов» я не видел.

Но я думаю, что вообще-то в человеческой породе есть определенная группа людей, которая всегда будет недовольна окружающей действительностью, какой бы она ни была. У некоторых людей есть такая психологическая потребность — быть диссидентами. Она прямо заложена в них.

Наверное, бывали случаи, когда диссидентами становились от какой-то явной несправедливости: посадили родственников, может быть, кто-то пострадал в сталинские времена. И от этого человек становится диссидентом.

Но есть в человеческой породе определенный тип людей, которые всегда смотрят на действительность критически, они из нее всегда выпадают. В какой-то мере я сам такой, «выпадающий»: в какую среду меня ни отправь, я всегда буду в какой-то степени по отношению к этой среде диссидентом.

Так устроена человеческая порода, что кто-то должен быть консерватором, кто-то должен цементировать существующие порядки, действительность, идеологию. А кто-то должен ее все время немножечко разрушать, для того чтобы история менялась, для того чтобы менялось общество, менялась страна.

О слежке КГБ за диссидентами

У меня был среди приятелей достаточно профессиональный диссидент, таких я тоже знал. Он не был «сидентом», но диссидентом он был достаточно профессиональным. Мы работали с ним в одном научно-исследовательском институте. Его там держали именно как диссидента, чтобы он никуда больше не рыпался, такая была своеобразная ссылка для него.

За этим моим приятелем следили. Может, и за мной следили, потому что я его, например, провожал, когда он во Францию эмигрировал. Были люди, которые дежурили, смотрели, кто пришел, кто ушел, кто с кем общается. <…> Он своих дежурных лично знал уже, здоровался…

Но чтобы это было страшно — нет. Скорее мы над этим немножечко даже посмеивались. Я думаю, что мы как-то издевались над этим.

Не могу похвастаться, что за мной была слежка, что я как-то пострадал. Работал, между прочим, учителем истории. Но работал в очень дальней московской школе с большими проблемами. Школа тяжелая была, поэтому мне в ноги кланялись, чтобы я оттуда не увольнялся. А про мое диссидентство — просто до этого речь не доходила, потому что главная была задача, чтобы ученики учителей не убивали на уроке, а я с этим справлялся.

О разных идеологических направлениях диссидентского движения

Колыбель диссидентства — Коктебель: там собираются художники, поэты, писатели, традиционно уже, со времен [поэта Максимилиана] Волошина.

И вот мы там, молодые люди, собираемся. И есть люди очевидно такого прозападного направления мысли, а есть люди религиозные, православные. Мы абсолютно вместе, и те, и другие — диссиденты. Нет никакой мысли о том, что это какие-то разные пути. В молодости я этого не ощущал. И западные, и православные были как бы вне общества.

А потом, когда это всё развилось, выяснилось, что это две непримиримые позиции. Из этого выросло два течения современной мысли. Современная консервативная мысль православного направления тоже зарождалась внутри диссидентства.

О советских хиппи

Я знал некоторых людей, которые были знаменитыми хиппи советского времени — такие «центровые», которые собирались на Петровке, на Пушкинской.

Могу сказать печальную вещь, что они все умерли, потому что вели нездоровый образ жизни. Наркотики, конечно, были.

Жалко этих людей. Они рано умерли, мало прожили, потому что этот образ жизни был разрушающий их личность.

Конечно, они противоречили советской идеологии. Одевались соответственно. Очень, конечно, музыка влияла. Музыка — это было определяющее для этого течения. Мы же все слушали эти записи — хрипящие, шипящие. На этом воспитывались, на этом росли…

О распаде СССР

Я очень хорошо помню эти времена. Так как человек я был настроенный соответствующим образом (коммунистической идеологии не разделял), то, когда начались вот эти наши шатания, я, конечно, был там в первых рядах. Когда были события у Белого дома, я был там <…> Да, было ощущение, что дождались. Потому что, в общем-то, ясно было, что это должно закончиться.

Мы, конечно, не думали, что так быстро. Все так удивлялись, что так мгновенно. Мы думали, что еще лет 50 нам диссидентствовать-то, а оказалось, что это всё очень быстро грохнулось, прямо буквально на глазах… Удивительно это было, конечно.

<…> Но многие из тех диссидентов, которых я знал, в то время уже были за границей, они уже уехали. Падение СССР, конечно, дезавуировало понятие диссидентства.

О том, возникнет ли новое диссидентство

Это естественное состояние вообще любого общества — порождать какое-то диссидентство. Без этого общество не может вообще жить, оно не может развиваться, это обязательный элемент. Обязательно кто-то должен смотреть немножечко на всё со стороны, со своей какой-то неожиданной позиции… И так рождается диссидентство. Это свойство человеческой породы, с ним ничего не сделаешь, никуда его не денешь: обязательно оно и есть и будет.

Когда было опаснее «инакомыслить» — в советское время или сейчас?

Я позволю себе не отвечать на этот вопрос.