«Это не перемирие». Почему ситуация вокруг Ирана движется к ядерной катастрофе

Конфликт США и Израиля с Ираном движется не к миру, а применению ядерного оружия, считает востоковед Юлия Рокнифард. Она объясняет RTVI, почему объявленное перемирие трещит по швам с первых часов, что происходит внутри Ирана и по чьей вине ситуация близка к катастрофичной.

Перемирие, которого нет

28 февраля США и Израиль начали военную операцию против Ирана, которую Трамп назвал Epic Fury. За сорок дней удары нанесли по ядерным объектам, военной инфраструктуре, командным центрам. Погиб аятолла Али Хаменеи. Иран ответил ракетными атаками на Израиль и соседние государства, закрыл Ормузский пролив — главную артерию мировой торговли нефтью. 8 апреля стороны объявили о двухнедельном прекращении огня.

Трамп назвал это победой. Иранский Совет национальной безопасности объявил, что «почти все цели войны достигнуты». Обе стороны не могут быть правы одновременно — и, тем не менее, они по-своему правы: каждая интерпретирует случившееся так, как ей выгодно.

Только вот реальность расставила всё по местам уже в первые часы. В день вступления перемирия в силу Израиль нанёс самый масштабный удар по Ливану за всё время войны, поразив 100 целей «Хезболлы» за десять минут, оставив более 300 погибших. Нетаньяху же просто объяснил, что Ливан в мирную сделку не входил, поэтому он может продолжать свою военную операцию в этой стране. Тегеран в ответ приостановил пропуск судов через Ормузский пролив — тот самый пролив, открытие которого было одним из ключевых условий соглашения. Переговоры в Исламабаде ещё не начались, а соглашение уже трещит по швам. Это не перемирие, это в лучшем случае пауза.

Тем временем, иранские десять пунктов — это не скромный список пожеланий, а полная программа: прекращение всех враждебных действий, включая Ливан; вывод американских войск из региона; репарации за ущерб; признание права Ирана на обогащение урана; контроль над Ормузским проливом. А контроль над проливом — это рычаг давления на всю глобальную экономику. Даже американские фермеры уже планируют посевной сезон с учётом нехватки удобрений. От Африки до Латинской Америки последствия войны ощутили на себе все.

Что касается переговоров, то иранская сторона отлично помнит, как в феврале в Омане мирный процесс шёл «очень хорошо» — и именно в это время последовали первые удары американо-израильской коалиции. Иллюзий нет никаких.

Почему Нетаньяху не может остановиться

Принять перемирие на иранских условиях — политическое самоубийство для Израиля. Большинство израильского общества поддерживает войну. Иран на протяжении многих лет занимал в израильском публичном дискурсе место главного регионального злодея, а после резни 7 октября 2023 года, которую устроил ХАМАС, этот образ окончательно закрепился. Вообще, ХАМАС, «Хезболла», — всё это воспринималось как проекция иранского влияния в регионе. «Разобраться с Ираном» теперь значило ответить за 7 октября.

Если Нетаньяху согласится на перемирие сейчас, когда ни ХАМАС не уничтожен, ни иранская ядерная программа не ликвидирована, ни «Хезболла» не разоружена — значит, никто ни за что так и не ответил. Для него лично это конец политической карьеры. И здесь возникает по-настоящему тревожная логика: политик, которому нечего терять, — самый опасный.

Некоторые аналитики уже всерьёз рассматривают сценарий применения тактического ядерного оружия. Я тоже не считаю его невозможным. Если Израиль решится на такой шаг, Иран вполне способен ответить — пусть даже грязной бомбой или оружием, полученным, например, от Северной Кореи. Тогда мир окажется в ситуации, которой прежде не возникало, а значит, судить о сценариях развития событий еще сложнее.

Иран оказался сильнее, чем думали

Существовало широко распространённое заблуждение, что ракетный потенциал Ирана ограничен и рано или поздно иссякнет. Оказалось, что нет. Иранский военный потенциал оказался значительно больше, чем предполагали западные аналитики. Почему-то в западных столицах предпочитали обманываться — хотя, в принципе, реакция Ирана была вполне предсказуема, как и его способность поддерживать военные действия в течение длительного времени.

Российские власти уже поставляли Ирану вооружения, в частности дроны «Герань» в существенно модернизированном по сравнению с исходными иранскими «Шахедами» виде, а при необходимости разговор вполне мог пойти о ракетах. И КНДР в этом уравнении тоже присутствует.

Если кто-то надеялся, что все будет как в Ираке, то в случае с Ираном это не работает. «Буря в пустыне» удалась в том числе потому, что режим Саддама Хусейна людям защищать было особо незачем. Но стержень иранского сопротивления — не КСИР и не Хаменеи. Это коллективная память о практически двух столетиях попыток внешних сил диктовать стране ее судьбу — от британской нефтяной концессии до переворота 1953 года против премьера Мосаддыка, организованного ЦРУ и МИ-6, до нынешней операции. Иранцы чувствуют это на рефлекторном уровне.

Что происходит внутри Ирана

Иранское общество — не монолит лояльности Исламской Республике. Протесты последних лет были настоящими, и недовольство режимом никуда не исчезло. Но во время войны действует другая логика. Страшно всем, не только в переносном, но и в буквальном смысле. Выходить на улицу опасно не из-за полиции, а потому что рядом могут упасть бомбы. Главное — большинство иранцев понимают, что Трамп и Нетаньяху пришли не освобождать народ, а снова поставить страну в зависимость. Это осознание сплачивает даже тех, кто режим ненавидит.

К тому же ещё до войны на протестах иранцы замечали агентов «Моссада», да Израиль и сам это признавал. Вооружённые люди, которые вдруг появлялись среди мирных демонстрантов, не прошли незамеченными. У здравомыслящих иранцев сложилось понимание ещё тогда, что если когда-нибудь и придёт внешняя военная сила под лозунгом «освобождения», то всё это будет не ради иранского народа. Тем более что в последние дни Трамп вообще выдал фразу про уничтожение иранской цивилизации в целом.

Сейчас жизнь в Иране продолжается, и это тоже важно понимать. Иранский социолог, которого я недавно слушала, сказал очень точно: мы смотрим на эту войну через постоянный поток кадров разрушений, но люди внутри страны так не живут. Они встают, идут на работу, думают о том, как накормить семью, помогают соседям в условиях нехватки продуктов и топлива. Экономическая ситуация и без того была тяжёлой. С начала операции мне не удалось поговорить с друзьями в Иране — интернет там практически недоступен. Но пораженческих настроений, думаю, немного. Скорее — усталость и бессилие, ведь мало что можно сделать, когда война разворачивается прямо над головой.

Кто реально управляет страной

Официально Верховным лидером Ирана является Моджтаба Хаменеи — сын Али Хаменеи, убитого в первый день операции 28 февраля. Но с момента избрания он на публике не появлялся ни разу. По данным западных разведок, он проходит лечение, находится в тяжёлом состоянии и не способен участвовать в принятии решений. Иранские власти это опровергают, но никаких видеозаписей или публичных выступлений не предоставляют.

Реальная власть, судя по всему, сосредоточена в руках людей, связанных с КСИР — Корпусом стражей исламской революции. Это не классическая хунта и не политбюро — что-то среднее: коллегия военных, силовиков и политиков, среди которых, например, есть и спикер парламента Мохаммад Багер Галибаф, через которого Трамп пытался вести переговоры. Эти люди разделяют один консенсус: пока удары продолжаются, на них нужно отвечать. Отказаться от ядерной и баллистической программы, от контроля над Ормузом, от влияния в Ливане — значит сдаться полностью.

Президент Пезешкиан формально тоже присутствует, но его взгляды, скорее всего, в нынешних условиях не имеют большого значения. Глава МИД Аббас Арагчи как дипломат является больше лицом переговорного процесса, но курс определяют силовики.

Даже если Моджтаба Хаменеи не поправится, это не изменит ничего принципиально. Выбор нового Верховного лидера через Совет экспертов только закрепит доминирование КСИР, и к власти придут ещё более непримиримые люди. Убийство лидеров не ослабляет сопротивление, оно даёт новые стимулы, поскольку воспринимается как очередное доказательство, что с США переговоры вести нельзя.

Суэцкий момент Америки

У меня есть ощущение, что мы наблюдаем Суэцкий момент для США. В 1956 году Британия и Франция начали военную операцию, чтобы вернуть контроль над Суэцким каналом после его национализации Египтом, и были вынуждены остановиться под давлением США и СССР. Именно тогда обе страны осознали, что они больше не те, кем себя считали — великие державы, способные диктовать условия в любой точке мира. Иллюзия рассыпалась за несколько недель.

До американо-израильской операции существовала удобная неопределённость — Иран грозил перекрыть Ормузский пролив, США грозились его разблокировать. Пока это оставалось на уровне угроз, иллюзия превосходства Штатов сохранялась. Проверять это на практике не стоило, и теперь мы видим результат. С самого начала кампании американские суда держались на очень большом расстоянии от пролива, иначе оказались бы в зоне поражения обычных дронов-камикадзе. Уже тогда должны были закрасться сомнения в успехе военных действий. Еще раз повторю: Иран оказался куда сильнее, чем принято было считать, а Америка — куда слабее.

В американских военных кругах понимание провала, по имеющимся сведениям, пришло примерно на десятый день операции. Сравнение с Вьетнамом напрашивалось само собой, но там война тянулась годами, а здесь всё сдулось буквально за недели. При этом американский военно-промышленный комплекс обогатился, и это тоже часть картины. Ведь есть заинтересованные лица, которым продолжение войны где-либо на Ближнем Востоке выгодно — и этого уже никто особо не скрывает.

Перемирие в этом контексте выглядит как попытка тихо отползти, объявить риторическую победу, в которую мало кто поверит, и закрыть вопрос. Но для этого нужно что-то делать с Израилем — а это требует политической воли, которой у Белого дома не видно. Пока Нетаньяху понимает, что, остановившись, он потеряет всё, он не сделает это. США теоретически могли бы оказать на него давление, но либо не хотят, либо не решаются. Кроме того, судя по стягиванию американских сил к Ирану, Трамп вполне мог задумать ту самую наземную операцию, и так называемые переговоры — это только попытка выиграть время.

---

Мнение автора может не совпадать с мнением редакции