«Не до России». Почему США каждые 80 лет скатываются в хаос

Американская политика стала спортом, где никто никого не переубеждает, и главная задача — вывести своих болельщиков на игру. Политический обозреватель Андрей Береговский из Вашингтона объясняет RTVI, почему Трамп — лишь симптом, а не причина кризиса, и чем нынешний цикл распада консенсуса в американском обществе закончится для США и для России.​​​​​​​​​​​​​​​​

Всё нормально — и одновременно всё ненормально

Когда меня спрашивают, нарушена ли американская политическая нормальность, я всегда отвечаю двояко. С одной стороны, не происходит ничего ненормального, с другой — всё абсолютно ненормально. Вот в такой забавной ситуации мы и живём.

Экономика ходит циклами — растёт, падает, растёт, падает. Это верно не только для нее, но и для демографии, и для социальной и политической сред. Конечно, есть те, кто считает это апофенией, поиском закономерностей там, где их нет, но консенсус в американской исследовательской среде заключается в том, что как минимум партийные системы именно ходят по циклам. В среднем политические циклы занимают около восьмидесяти лет, то есть примерно четыре поколения. Именно столько прошло со Второй мировой войны, когда и сложился последний американский политический консенсус, так что арифметика сходится.

Сам цикл устроен как чередование двух состояний. В экономике это либо бум, либо кризис, в политике — консенсус или отсутствие консенсуса, то есть договорённость о базовых нормах и их распад. Именно поэтому я последние год-полтора говорю всем, кто готов слушать: Трамп — это не болезнь американской политики, а лишь её симптом. Болезнь же заключается в отсутствии консенсуса в обществе.

Температура тела не равна болезни

Консенсус — это не просто согласие по конкретным политическим вопросам (например — сколько тратить на оборону, как строить социальное государство, что важнее, национальная безопасность или экономика). Мы принимаем политические позиции, исходя из своих убеждений, убеждения строим, исходя из ценностей, а ценности во многом определяет среда — где мы родились, в какой семье, кого поддерживают наши родители, наши соседи.

Я живу в Вашингтоне. Округ Колумбия получил право голосовать за президента в 1961 году, и с тех пор ни разу не проголосовал за республиканца. Моя личная социальная среда — все, с кем я общаюсь, друзья, знакомые — это как минимум либералы, а по большей части вполне себе левые социалисты. Так что Вашингтон — это буквально «социализм головного мозга», тут везде натыкаешься на идеи об универсальных системах, оплачиваемых государством. А теперь вы попробуйте в этой обстановке поставить плакатик с лозунгом Трампа Make America Great Again на лужайке около своего дома. Я здесь такого ни разу не видел. Но и в обратную сторону это работает точно так же, в сельской Джорджии плакат за Камалу Харрис долго не простоит.

Но, как я уже сказал выше, движение против республиканского истеблишмента внутри Республиканской партии «Чайная партия» образца 2010 года, Трамп в 2016-м, Black Lives Matter примерно тогда же — всё это симптомы, а не причины. Это как температура тела, которая поднимается во время болезни. Сама она большого значения не имеет, важно то, что её вызывает. А вызывает её непонимание людей того, зачем вообще нынешняя система власти существует. Вот этот федеральный квартал в Вашингтоне, где сидят невыбираемые бюрократы, которые требуют все зарегулировать, приносят какие-то бумаги, хотят, чтобы ты что-то делал по-другому… А кто они такие вообще? Справа это звучит примерно так: «Какой-то человек из либерального Беркли управляет мной, фермером из Теннесси». Слева доносится другой голос — «система работает не для нас, а для богатых».

Взгляните на ситуацию 2016 года. Принято думать, что Трамп тогда грянул как гром среди ясного неба. Но сейчас, с высоты десяти прошедших лет, смотришь на всё и думаешь — а другого варианта-то и не было! Просто невозможно было, чтобы Трамп не выиграл, потому что он подхватил тренд, который шёл снизу.

У Хиллари Клинтон, кстати, тогда был первый серьёзный противник не справа, а слева — сенатор-социалист Берни Сандерс. Это тоже не случайность, Сандерс и Трамп — две стороны одной монеты, как и электорат каждого из них.

Многие нынешние сторонники Трампа говорят, что раньше были прогрессивистами. В Нью-Йорке на прошедших выборах довольно существенная часть тех, кто голосовал за Зохрана Мамдани — демократического социалиста, ставшего мэром в начале 2026 года, — в прошлом были избирателями Трампа.

Поэтому нынешняя поляризация американского общества не может быть сведена к формуле «республиканцы против демократов». Она идёт внутри самих партий и корни её находятся в самом американском обществе.

Как политика стала спортом

В конце 2021 года у меня был разговор с человеком, которого в России назвали бы политтехнологом, — он профессионально ведёт предвыборные кампании. Мы говорили про промежуточные выборы 2022 года, и он описал вещь, которая мне сильно запала в душу. «Мы, — сказал он, — полностью перестали пытаться убеждать людей, что наш кандидат или наша партия лучше. Это вообще не работает больше, болельщик одной команды не будет болеть за другую. Наш главный оппонент — это не иная партия. Наши главные оппоненты — это удобный диван и плохая погода. Потому наша единственная задача — заставить наших людей прийти на избирательный участок».

Посмотрите на лексикон, который вошёл в оборот при Трампе и который мы теперь все используем — карты, козыри, у кого карты на руках, у кого их нет… Это лексика игры, лексика матча.

Агентство Gallup несколько месяцев назад тихо перестало публиковать рейтинги одобрения президента — официально они объяснили это желанием диверсифицироваться в более нишевые опросы. Я для себя это перевёл иначе — эти рейтинги больше ничего не измеряют, потому что люди разворачиваются на 180 градусов ровно 20 января в полдень, в момент инаугурации. Если мой президент пришёл — я одобряю экономическое положение в стране. Если не мой — я не одобряю экономику, которую вчера одобрял. Не потому что нечто изменилось в экономике, а по принципу «моя ли команда у власти».

Все эти рейтинги болтаются в диапазоне 36—42% и не двигаются никуда, потому что электорат уселся на свои места и никуда он двигаться не собирается. В норме американские выборы — это вещь, о которой вспоминают дважды — в день выборов и за полтора месяца до них. Президент работает, Конгресс решает задачи, люди занимаются своими делами. Сейчас люди следят за рейтингами президента в промежутке между выборами — так же, как болельщик ходит смотреть турнирную таблицу в середине сезона. И само это явление в своей массовости и есть признак ненормальности.

Смотрите, я болею за «Сан-Антонио Спёрс» лет двадцать пять и живу при этом в Вашингтоне, где есть своя команда «Уизардс». Когда «Спёрс» приезжают, я иду болеть за них, против местной команды. Та же логика применима к Республиканской и Демократической партиям. Есть замечательный сериал Newsroom, где главный герой, республиканец из сельской Индианы, говорит: «Я первого демократа в жизни увидел в 25 лет. Как вы хотите, чтобы я им стал?»

Трамп без власти

Президентская власть в США — это два разных слоя, и важно их не путать. Первый — институциональный, то есть конституционные полномочия, право подписывать законы и указы, быть главой исполнительной ветви. Второй — личный, неформальный. Президент, например, конституционно не имеет права вносить законопроекты в Конгресс — это прерогатива только самих конгрессменов. Но президент с высоким личным авторитетом говорит своей фракции: «Внесите этот законопроект и проголосуйте за него» — и члены Конгресса идут и делают это. Вот это и есть личная власть.

Весь 2025 год Трамп склеивал эти два слоя воедино, что было его ошибкой. «Я выиграл семь спорных штатов» — это его мантра, его мандат, его обоснование для всего подряд. Личная власть питала институциональную, институциональная усиливала личную. Грамотный президент держит их разъединёнными, зная, что со временем его личная власть неминуемо начнёт слабеть. В таком случае у него всегда останется институциональная опора. Но Трамп смешал одно с другим.

Для меня точкой отсчёта, когда всё начало катиться вниз, стали события в Миннеаполисе, где проводились масштабные операции иммиграционной полиции ICE по отлову нелегалов, которые привели к гибели двух американских граждан. Потом — Иран. Мы сидели с моей будущей женой в пятницу вечером 27 февраля, и я ей говорил: «Ну невозможно, чтобы он начал войну с Ираном. Любой адекватный человек посмотрит на эту ситуацию и скажет — это глупейшее решение». Утром 28 февраля мы проснулись, и война с Ираном началась. Да, я был неправ — потому что исходил из того, что решение принимала адекватная система.

Вот мысленный эксперимент, который я провожу последний месяц — представьте, что Трампа вообще не существует. Вы понаблюдаете неделю и увидите, что особо ничего не меняется. В Конгрессе идут стандартные процессы, только с огромным трудом — потому что президент, который обычно сплачивает фракцию, сейчас занят геополитическими авантюрами и не может собрать своих людей.

Есть один показательный пример. В 2024 году Конгресс реавторизовал программу разведывательной слежки за иностранцами на территории США FISA всего на 18 месяцев вместо планируемых пяти лет — потому что республиканцы хотели реформировать её уже при Трампе. Но прошли 18 месяцев, и за них ничего не сдвинулось с места. Программу недавно пришлось продлить на 10 дней, потому что ничего другого не придумали, и это в ситуации, когда у республиканцев большинство в Палате представителей и Сенате. А теперь представьте, что этого большинства не станет.

«Синей волны» не будет

Переходя к теме осенних промежуточных выборов, скажу сразу — «синей волны», разгрома республиканцев я не жду.

В 2024 году я сел и сделал таблицу по всем 435 позициям кандидатов в Палату представителей. Обнаружилось, что реального внимания заслуживают примерно 40 с небольшим — то есть около 10%. Остальные 90% — практически точно предрешённые результаты. Это не какая-то особенность нынешнего года, ситуация сохраняется примерно с 2010—2012-го годов. Таким образом, для демократов физически нет достаточного количества конкурентных местных выборов, чтобы устроить что-то вроде «волны».

Сейчас я предварительно, пока без расчётов, прикидываю примерно ту же логику. Думаю, демократы возьмут большинство в Палате представителей — но вряд ли больше 230 мест.

С Сенатом ситуация сложнее. Чтобы взять большинство, демократам нужно завоевать четыре новых места. Возможно, будет одно, в Северной Каролине, но Огайо, Техас, Аляска, Мэн — здесь, на мой взгляд, путь для них сложен.

Таким образом, если демократы возьмут Палату представителей, а Сенат останется за республиканцами, то Конгресс можно буквально закрывать на ключ. Вспомните первый срок Трампа после промежуточных выборов 2018-го года — импичменты, шатдауны, вето, крики. История повторяется, и дополнительную неприятность создаст то, что даже свою фракцию Трамп тоже не удержит в узде, у него уже нет для этого личной власти.

Чего хотят люди

Первое — спокойствия. «Дайте уже успокоимся, наконец» — это слышно повсюду, и от левых, и от правых. Устали все. Второе — победы своей команды и полной капитуляции другой. Исторически американские кризисы подобного рода заканчивались именно через разгром одной из сторон — вспомним Гражданскую войну и Войну за независимость. Компромисс достигался через чью-то капитуляцию.

Левые боятся, что победа правых — это откат всего, что строилось с 1960-х годов в США. После отмены права на аборт в 2022 году у многих из них перед глазами выстроилась цепочка — следующим отменят однополые браки, потом межрасовые, потом право на контрацепцию, потом избирательное право для женщин. Правые боятся другого — что их культурное большинство перестанет быть большинством в собственной стране. Вот почему они водят хороводы вокруг темы эмиграции. Дело не в ней, это вопрос этнический, ценностный.

Но, может быть, мы живём в момент, когда общество впервые пытается пройти через этот кризис через разговор, а не через войну или финансовый крах. Тогда нас ждёт длительный, болезненный процесс транзита. Пока же непонятно, от чего мы уходим — от консенсуса шестидесятых, от Рейгана, от конца холодной войны? И непонятно, к чему именно движемся. Однако к 2028—2029 году, думаю, станет понятнее.

Что это значит для России

Честный ответ — немногое. Американскому Конгрессу будет совсем не до России. Если демократы не возьмут Сенат, любой законопроект о помощи Украине или новых санкциях наткнётся либо на республиканское большинство, либо на президентское вето. Трамп давно вышел из украинского процесса — судя по всему, он его просто больше не интересует.

Кроме того Владимир Путин — политик популистского типа, тоже пришедший на народной волне, тоже не верящий ни в какие институты — ни национальные, ни международные. Для него ситуация мирового хаоса очень плодотворна, это его естественная среда. Американский политический кризис — не проблема для Путина, это возможность. И чем дольше Вашингтон занят собой, тем комфортнее себя чувствует российский лидер.

---

Материал представляет собой личное мнение автора и не выражает позицию какой-либо организации, в том числе редакции RTVI