«Особенно умело воздействовал». Кто манипулировал Ельциным

1 февраля 2026 года исполнится 95 лет со дня рождения Бориса Ельцина. Как низложенный партийный хозяин Москвы стал лидером демократической оппозиции и первым российским президентом, кто пытался им манипулировать, почему Украина в начале 90-х годов мешала расширению НАТО на восток и мог ли Собчак стать преемником Ельцина, RTVI рассказывает кандидат исторических наук, политолог, советник президента России в 1991-1993 годах Сергей Станкевич.

Бунтарь-революционер

Вы познакомились с Ельциным в начале 1988 года, когда он был в опале. Как и почему вы с соратниками по Московскому народному фронту (МНФ) помогли ему преодолеть депрессию и убедили заняться публичной политикой?

Дело в том, что Ельцин в этот момент переживал достаточно серьезный психологический слом. До этого он очень быстро поднялся из провинциальных партийных лидеров. Провинциальность оказалась для Ельцина плюсом — он не был включён в паутину центральных партийных интриг и аппаратных традиций. А Свердловская область, которую он возглавлял, — исторически один из крупнейших промышленных регионов страны, — это совсем иной тип опыта.

Стремительно переместившись в столицу, Ельцин совершенно неожиданно для себя оказался почти на вершине тогдашней партийной иерархии. Он стал кандидатом в члены Политбюро, возглавил крупнейшую в стране столичную партийную организацию. Стал хозяином города. И оказался не готов к выживанию. Пошёл на таран, но его отторгли.

Низвержение с руководящих должностей осенью 1987 года Ельцин тяжело переживал, особенно обрушившуюся на него публичную кампанию достаточно жесткого партийного шельмования. Его назначили первым заместителем председателя Госстроя СССР с перспективой отправиться в дальнейшем послом в какую-нибудь отдаленную страну, и там ждать пенсии.

Неудивительно, что Борис Николаевич тогда пребывал в апатии и периодически в тяжелой депрессии, у него возникли проблемы с алкоголем.

С ним осталась личная охрана во главе с Александром Коржаковым и самый верный его помощник по Госстрою Лев Суханов. Он и другие близкие люди пытались как-то расшевелить опального партийца, удержать от разложения. Они разыскали нас, активистов Московского народного фронта, и попросили помочь вернуть его в политику — дескать, иначе ему уже не подняться.

Мы вместе взялись за дело. Для возврата в форму возникла идея научить Ельцина играть в теннис, и мы даже подобрали ему теннисный клуб в «Лужниках». Но главной задачей была организация его политических встреч с народом. Отделения МНФ работали практически во всех 33 районах столицы, хотя нашей основной базой был юго-запад Москвы, в частности, Черемушкинский и Севастопольский районы. Оттуда и начался для Ельцина возврат в политику.

Вы наблюдали за превращением Ельцина из типичного партийного аппаратчика в пламенного народного трибуна. Он быстро учился искусству публичной политики?

Первые встречи Ельцина с народом мы организовывали в ДК «Меридиан», который был нашей основной базой для публичных мероприятий. Он принадлежал НИИ автоматики и приборостроения имени академика Николая Пилюгина — это одно из ведущих НПО ракетно-космического профиля, оно работает до сих пор. А возглавлял его тогда другой прекрасный ракетчик, инженер-конструктор Евгений Лапыгин. Он дал команду «пускать народ в клуб» — те, кто работает на космос, мыслят свободнее и дальновиднее.

Вообще в Черемушкинском и в соседнем Севастопольском районах было много военно-промышленных предприятий и закрытых НИИ, и тамошняя техническая интеллигенция, включая многих секретарей первичных партийных организаций, всецело поддерживала перестройку.

На этих встречах Ельцин поначалу чувствовал себя не очень уверенно и немножко сбивался на какие-то личные обиды и воспоминания, но постепенно набирал силы. Было заметно, что он просто подпитывался энергетикой зала, который ждал от него чего-то необычного и прорывного. И Борис Николаевич реагировал на эти ожидания, постепенно превращаясь в глазах людей в бунтаря-революционера и вождя радикального течения в перестройке, выступающего за её трансформацию в революцию.

Очень поразил и вдохновил Ельцина огромный митинг в Братеево летом 1988 года. Братеево тогда был молодым и общественно активным районом Москвы, где стихийно возникло низовое экологическое движение. На митинге в защиту природы собралось от 30 тысяч до 50 тысяч человек, и выступление Бориса Николаевича имело большой успех.

Мы, организаторы митинга, тоже не ожидали такого колоссального эффекта. Стало понятно, что это уже народное движение, которое в дальнейшем будет только расти. А уже в мае-июне 1989 года, перед открытием и во время проведения I съезда народных депутатов СССР, начались знаменитые массовые митинги в «Лужниках», на которых регулярно собирались десятки или даже сотни тысяч людей.

Лидер оппозиции

Правда ли, что в Межрегиональной депутатской группе (МДГ), где вы были одной из ключевых фигур, многие считали Ельцина тараном, с помощью которого можно будет сокрушить советскую систему, а потом отодвинуть его в сторону? Поэтому именно он, а не Сахаров, стал фактическим лидером МДГ и всей демократической оппозиции того времени?

На самом деле лидеров МДГ было двое. Сахаров был безусловным моральным авторитетом, который формулировал многие важные смыслы. В мае-июне 1989 года, когда на I съезде народных депутатов СССР возникла Межрегиональная депутатская группа, Ельцин еще не был стратегом и на ходу осваивал активную политическую терминологию. Но он тогда всему учился на лету.

Таких настроений, что Ельцин «станет тараном», а потом его отодвинут, точно не было. Наоборот, все понимали, почему без Ельцина никак нельзя обойтись.

Во-первых, Ельцин был ближе и понятнее народу и в Москве, и в регионах, он легче находил общий язык с большой массой людей. Сахаров, как вы понимаете, не был ярким оратором и совсем не был похож на народного вождя. Ельцин был ближе к ощущениям и ожиданиям миллионов трудящихся, а еще за ним горой стоял весь Урал, что тоже было очень важно.

Во-вторых, Ельцин был понятным для огромной партийной номенклатуры и в Москве, и в регионах, потому что она его считала хоть и опальным, но своим. Все мои соратники по МДГ полагали, что Борис Николаевич способен перетянуть на свою сторону значительную часть огромного партийного аппарата, который в то время очень многое решал.

Никто же тогда не ожидал, что пройдет чуть более двух лет, и уже не будет ни КПСС, ни Советского Союза. Даже представить такого никто не мог.

Руководство Межрегиональной депутатской группой осуществляли пять сопредседателей — Борис Ельцин, Андрей Сахаров, Юрий Афанасьев, Гавриил Попов и Виктор Пальм. Я входил в Координационный совет из 25 человек. Конечно, Андрей Дмитриевич был выдающимся мыслителем и генератором идей, у него всегда было много проектов, которыми он одновременно занимался. И он совершенно не собирался заниматься текущей организационной работой. Тут аппаратный опыт Ельцина был очень востребован.

К сожалению, в декабре 1989 года, во время работы II съезда народных депутатов СССР, Андрей Дмитриевич Сахаров скоропостижно умер. Несомненно, это была огромная потеря не только для демократического движения, но и для всей страны. После его безвременного ухода лидерство Ельцина стало уже несомненным.

Как в Париже

Почему в 1990 году Ельцин уговорил вас уступить пост председателя Моссовета Гавриилу Попову?

По моей инициативе в начале 1990 года Координационный совет Межрегиональной депутатской группы принял тактику «укоренения». То есть стремиться входить во власть в крупных городах, где у нас была наибольшая поддержка. Тогда для всех нас казалось очевидным, что на союзном уровне как минимум в ближайшие 10 лет мы останемся в меньшинстве.

Поэтому я и Гавриил Попов выдвинулись на выборы в Моссовет, а Анатолий Собчак — в Ленсовет. Только что созданное движение «Демократическая Россия» на выборах в марте 1990 года победило в двадцати крупнейших городах России, включая Москву и Ленинград.

Когда избирали председателя Моссовета, руководство нашей фракции, у которой имелось две трети голосов, упорно уговаривало меня настаивать на своей кандидатуре, поскольку большинство депутатов проголосовало за меня. Но потом мне позвонил Ельцин и попросил уступить это место Гавриилу Попову. Как тогда выразился Борис Николаевич, «вы еще молодой, и у нас по вашему поводу другие планы». Я всегда был командным игроком и не стал проявлять непокорность и устраивать бунт, поэтому снял свою кандидатуру с голосования и в итоге стал первым заместителем председателя Моссовета.

Так получилось, что мне пришлось вести большинство сессий Моссовета. Гавриил Харитонович не мог нормально этим заниматься, потому что постоянно сердился и раздражался на не всегда корректные и не всегда умные высказывания некоторых депутатов.

Но надо отдать должное Попову — когда весной 1991 года он решил баллотироваться в мэры, то позвонил мне и сказал:

«Сергей Борисович, я всё помню, поэтому если вы хотите вместе со мной баллотироваться в вице-мэры, то эта возможность вам открыта».

Но к тому времени я уже работал в предвыборном штабе Ельцина по избранию его президентом России. Председателем штаба был Геннадий Бурбулис, а я — его заместителем по идеологии. Выборы прошли удачно для Ельцина, и потом я получил предложение стать его советником по политическим вопросам. Поскольку я был связан обязательствами по переходу в Кремль, то вместе с Поповым в вице-мэры баллотировался уже Лужков, который спустя год его сменил.

Сейчас не жалеете, что могли бы войти в историю как первый мэр Москвы?

Я считаю, что бессмысленно жалеть о чем-то, что уже нельзя изменить.

Но вы же наблюдали за эволюцией как самого Лужкова, так и Москвы за годы его 18-летнего правления?

Я наблюдал за этим с большим сожалением и некоторой тоской. Сначала Лужков был абсолютно успешен как градоначальник и политический соратник. Он очень сильно помог команде Ельцина в 1991-1993 годах и отчасти еще в 1994-м. Город сумел выжить в тяжелейший транзитный кризис, создать новую экономику, приспособленную к рыночной среде.

А дальше у Лужкова началось какое-то удивительное перерождение. Юрий Михайлович стал эдаким удельным князем и быстро оброс длинным шлейфом придворных московских олигархов. Его супруга Елена Батурина очень активно занялась бизнесом в столице и с помощью административного ресурса тоже создала свой двор из приближенных столичных предпринимателей.

Особенно всё это усилилось во второй половине 90-х годов. При всей своей внешней помпезности Москва при Лужкове оказалась клановым городом.

Кстати, как вообще при Попове возникла идея полностью поменять систему управления Москвой и учредить должность мэра?

В радикально новых условиях столичным мегаполисом нельзя было управлять по советскому канону с 33 самостоятельными районами-республиками. Нужна была неотложная реформа городского управления.

Мы ориентировались на французский опыт. Чтобы с ним познакомиться, мы с Поповым неделю провели в Париже, мэром которого тогда был будущий президент Жак Ширак. Он встретил нас очень радушно, вызвал к себе всех руководителей департаментов парижской мэрии и велел им всё, что нам нужно, показать, объяснить и при необходимости ответить на все вопросы. Я увёз тогда чемодан документов и полезные контакты с управленцами Ширака.

С тех пор нынешняя система управления Москвой сохраняет отчётливый французский акцент — мэрия, префектуры и всё прочее.

Хеппенинг на Лубянской площади

Принято считать, что после провала путча ГКЧП в августе 1991 года вы инициировали демонтаж памятника Дзержинскому на Лубянской площади для предотвращения возможного штурма здания КГБ агрессивной толпой.

Я не инициировал этот эпизод, но был вынужден его возглавить. Утром 22 августа 1991 года после трех бессонных ночей во время путча я добрался домой и провалился в сон. Во второй половине дня меня разбудил звонок от дежурного по городу.

Он сообщил, что на Лубянской площади собрались люди и раскачивают памятник Дзержинскому, прицепив его к автобусу, а в толпе звучат призывы к штурму здания КГБ. Милиция не может навести порядок, люди прибывают, возможны стихийные погромы, поэтому мне нужно туда срочно ехать, а машина уже стоит у подъезда.

Позже я узнал, что дежурному по городу позвонили из осажденного здания КГБ на Лубянке. Его попросили поскорее найти Станкевича, потому что иначе никто не договорится с народом.

Почему именно вы?

У меня к тому времени уже был немалый опыт общения с протестующими народными массами. В январе — апреле 1991 года в Москве бурно проходила павловская денежная реформа. Недовольные сумбурным обменом денежных купюр граждане с плачем, стонами и проклятиями много дней атаковали места обмена и здание мэрии на Тверской, 13. Надо было реагировать.

В августе 1990 года в Москве разразился крупнейший табачный бунт. Толпы курильщиков, возмущенные отсутствием сигарет в продаже, перекрывали улицы и центр города. Приходилось выходить к ним, разбираться, ездить по табачным фабрикам, добиваться прекращения дефицита. Какие бы эксцессы, протесты и перекрытия улиц ни возникали, выходить к протестующим приходилось мне. Так было и в августе 1991-го.

Когда ближе к вечеру 22 августа 1991 года я добрался до Лубянки, там сложилась в прямом смысле слова взрывоопасная ситуация. Собралось около 15 тысяч человек, и толпа росла.

К зданию КГБ подтащили несколько канистр с бензином и попробовали поджечь массивные входные двери.

Провокаторы, некоторых из которых я знал в лицо еще по прежним митингам, призывали валить на землю памятник Дзержинскому и взять приступом здание КГБ. Никакого выбора — валить или штурмовать — не было. Разгорячённые люди были готовы пойти и на то, и на другое.

Видя, к чему идёт дело, я отобрал мегафон у одного из провокаторов, забрался на крышу милицейского «пазика» и попытался успокоить людей. Я говорил, что нельзя превращаться в толпу, творящую произвол, потому что в таком случае мы дискредитируем демократическую власть, за которую так долго и упорно боролись. Увещевал, что я здесь представляю законную власть, избранную народом, поэтому необходимо поступать строго по закону.

Увы, мои аргументов хватало минут на десять-пятнадцать, но потом всё возобновлялось. В итоге я пообещал собравшимся сегодня же демонтировать памятник, но только после того, как это будет оформлено решением президиума Моссовета. Послали машину за сбором подписей под документом.

Затем я позвонил Марку Захарову, худруку Театра имени Ленинского Комсомола, и попросил прислать кого-нибудь из известных артистов для общения с народом, пока подъедет техника. Несколько артистов приехало, и на Лубянской площади начался творческий хеппенинг — пели песни, читали стихи, общались и что-то скандировали.

Так продержались до момента, пока подъехали два крана, которых сняли со строительства гостиницы «Палас» на Тверской. Владелец австрийской фирмы, которая строила отель, умолял меня не раскрывать тайну, откуда мы взяли краны — очень боялся. Символично, что демонтировала монумент бригада из художественно-промышленного комбината имени Вучетича.

Евгений Вучетич — это же автор памятника Дзержинскому.

Совершенно верно. Вот какая игра символов.

Специалисты с комбината имени Вучетича все сделали профессионально и аккуратно — бережно опустили статую на платформу и увезли. Поначалу памятник разместили в зеленых насаждениях Крымской набережной, чтобы вандалы не добрались. Спустя несколько месяцев там рядом был создан Музеон — парк-музей скульптуры под открытым небом.

Прожекторы перестройки

В давнем интервью моему коллеге вы рассказывали, как во время демонтажа памятника Дзержинскому дозвонились до дежурного в здании КГБ и попросили его включить прожекторы на фасаде, чтобы осветить Лубянскую площадь, а он в ответ нахамил. Зачем чекистам понадобилось сначала звать вас на помощь, а затем грубить?

Видимо, внутри здания КГБ тоже все были на нервах и в разном настроении. Пришлось при демонтаже памятника Дзержинскому обойтись прожекторами от самих кранов и от автобуса.

Много позже в поезде из Санкт-Петербурга в Москву я случайно столкнулся с несколькими людьми, которые тогда находились в осажденном здании на Лубянке. Они мне рассказали, что в тот день они там забаррикадировались, вооружились и в случае штурма были готовы оказать ожесточенное сопротивление.

Что было бы, если бы возбужденная толпа всё-таки повалила памятник Дзержинскому на землю?

Ничего хорошо. Во-первых, там недалеко от поверхности, помимо разных коммуникаций, находятся служебные помещения метро. Могло бы случиться замыкание кабелей или провал грунта с образованием большой воронки. Во-вторых, бронзовый памятник, полый внутри, при падении с большой высоты раскололся бы на фрагменты, так что немало активистов на площади могло серьезно пострадать.

В чем символическое значение этого события?

Этот эпизод я считаю очень знаменательным. Несомненно, он стал кульминационной частью состоявшейся тогда мирной демократической революции. И это не вылилось в какую-то войну с памятниками, а стало правильным историческим символом. Памятник Дзержинскому переместился на четыре километра с Лубянской площади в парк Музеон.

Россия подвела черту под большим этапом своей истории и вступила в другой.

Было необходимо провести грань между одной эпохой, где государство допускало массовые бессудные политические репрессии, и той новой эпохой, которую мы тогда надеялись открыть. И вопрос был не в биографических подробностях конкретного исторического персонажа, отлитого в бронзе, а в том, что он символизировал.

Я убежден, что это был необходимый и правильный шаг. Мы сохранили памятник и память, но переместили монумент в общедоступный музей. Тем самым символически и эмоционально была обозначена смена эпох в национальной истории России.

«Что скажет демократическая Россия?»

Вы указывали, что «Ельцин в 1992—1993 годах периодически впадал в какой-то драйв величия, и жесты, которые ему казались историческими, любил совершать независимо от каких бы то ни было советов. Наши соседи быстро научились этим пользоваться». Какие соседи имеются в виду — страны Прибалтики или Кравчук на Украине?

И те и другие, но Кравчук в меньшей степени. С ним мне часто приходись общаться, несколько раз я летал к нему из Москвы в Киев с теми или иными поручениями.

Ещё в 1989 году в качестве представителя Межрегиональной депутатской группы я выступал с трибуны учредительного съезда Народного Руха Украины, который проходил в здании Киевского политехнического института. Там я и с Кравчуком познакомился, он ещё был вторым секретарём компартии, отвечал за идеологию. Позже с ним и с руководством Руха я встречался многократно уже в ранге советника президента России.

С каким лозунгом вы выступали на учредительном съезде Руха? «За нашу и вашу свободу»?

Обошлось без лозунгов. Публика в зале была разная — от просвещенных интеллигентов до очень жестких ребят, со стороны которых я слышал реплики, что пусть коммунисты еще немного поговорят, а потом мы их начнем вешать. Кравчук проявлял чудеса перестроечной риторики.

Мое выступление было выдержано в том духе, что общие демократические цели для нас первичны и поэтому давайте не будем привносить сюда межнациональные противоречия и конфликты, которые сметут любые наши планы мирного переустройства общей страны. Тогда ещё, казалось, незыблемо общей.

А что с Прибалтикой?

Что касается Прибалтики, то особенно умело воздействовал на Ельцина тогдашний литовский лидер Витаутас Ландсбергис. Он же музыкант, художник, он умел строить драматургию, управлять через эмоции.

11 марта 1990 года реально треснул Советский Союз — Верховный Совет Литвы первым принял решение о «восстановлении независимости» и выходе из состава СССР. В тот же день Ландсбергис был избран председателем Верховного Совета республики. Съезд нардепов СССР своим актом отменил тогда литовскую независимость, а сама Литва для переговоров с центром объявила 100-дневный мораторий на своё решение.

Сразу после августовского путча 1991 года в Москве решался вопрос, признавать ли независимость прибалтийских республик и каким образом. В это время по моей инициативе группа российских ученых во главе с Борисом Пугачевым подготовила большой доклад о положении русских в других республиках бывшего СССР, в том числе и в Прибалтике.

Я доказывал Ельцину, что в вопросе о признании важна процедура. Сначала необходимо обсудить условия соблюдения прав русского населения Прибалтики, вопросы безопасности, калининградского транзита, сохранения воинских захоронений и других критически важных объектов, и т.д. Во время разговора Ельцин позвонил в Литву и мы услышали от Ландсбергиса примерно следующее:

«Борис Николаевич, я разговариваю с вами из кабинета в центре Вильнюса, а рядом на площади собралась свободная Литва, вот я подношу трубку, открыто окно, вы слышите голос свободной Литвы? Сотни тысяч людей стоят и с замиранием сердца ждут вашего слова. Что скажет демократическая Россия? Что я должен передать от неё своим согражданам?».

В том же августе Ельцин подписал указы о признании государственной независимости трёх балтийских республик, а переговоры о межгосударственных отношениях были отложены.

Неужели такие примитивные манипуляции на Ельцина действовали?

Как ни странно, да. Непонятно, куда в такие моменты пропадало его знаменитое чутье матёрого партийного функционера. Он уже полностью поверил в свою звёздную миссию. Борис Николаевич стал склонен к эффектным и широким жестам, любил воспарять над всеми вокруг и представлять себя человеком, который голыми руками рулит историей.

Что потом стало с вашим докладом о положении русских в бывших союзных республиках?

Ельцин его прочитал и отправил в закрытую рассылку для служебного пользования. Он тогда мне сказал, что в случае обнародования этого документа Россия перессорится со всеми своими соседями.

Ведь там речь шла о положении русских не только в Прибалтике, Средней Азии и в других бывших союзных республиках, но и внутри России — в частности, в национальных республиках Северного Кавказа. Надеюсь, этот доклад до сих пор хранится в архивах, потому что он не предназначался для выноса и для размещения в библиотеках.

Как Украина мешала расширению НАТО

Судя по всему, Ельциным пытались манипулировать не только литовцы, но и поляки. Бывший министр иностранных дел России Андрей Козырев* в своих мемуарах вспоминал, что во время визита в Варшаву в августе 1993 года Ельцин вызвал его к себе после обильного ночного застолья с польским президентом Валенсой и потребовал внести в текст совместного коммюнике, которое предстояло подписать на следующий день, пункт про обязательство России поддерживать стремление Польши как можно скорее войти в состав НАТО.

Мне кажется, что эта сцена сильно преувеличена или Козырев* что-то путает.

Главный смысл того визита состоял совсем в другом. Незадолго до этого в Особой папке, хранившейся в сейфе Горбачёва, вместе с советскими оригиналами секретных протоколов к пакту Молотова-Риббентропа были найдены бумаги, подтверждающие ответственность Советского Союза за массовый расстрел польских офицеров в Катыни в 1940 году. Ельцин во время визита в Варшаву лично вручил польской стороне копии этих документов и принес официальные извинения за это преступление сталинского режима. И это было правильно.

Но когда готовили его поездку, была оформлена российская официальная позиция относительно возможного вступления в НАТО стран Восточной Европы, которую наш президент должен был транслировать. Было ясно, что эту тему во время визита не обойдут вниманием, поскольку ее тогда активно стала продвигать администрация нового американского президента Клинтона.

Подготовленная позиция Москвы была четкой и ясной. Мы против расширения НАТО на восток в принципе, но если США поднимают эту тему, то обсуждать её они должны прежде всего с Москвой, а не с претендентами на вступление. То есть сначала обсудите безопасность Европы с Россией.

Когда на пресс-конференции Ельцин так и сказал, ему задали уточняющий вопрос: не означает ли это, что новая демократическая Россия считает суверенитет стран Восточной Европы таким же ограниченным, как это было во времена доктрины Брежнева, когда они не могли определять свои внешнеполитические приоритеты?

Вопрос был ироническим и провоцирующим, но Ельцин этого не распознал и не проявил должной гибкости в формулировках. Он ответил, что Россия никогда не вернется к доктрине Брежнева, она полностью в прошлом, а государства Восточной Европы вправе свободно принимать решения относительно обеспечения своей безопасности. При этом, однако, важно советоваться с Москвой, чтобы не наносить ей ущерб.

Об изначальном вопросе все сразу забыли, а неуклюжий ответ Ельцина поляки и другие восточные европейцы быстро подхватили в произвольной интерпретации, стали им козырять.

Потом нашим дипломатам пришлось аккуратно дезавуировать слова Бориса Николаевича и объяснять бывшим союзникам по Варшавскому договору, что на их суверенитет Россия покушаться не собирается, но категорически против расширения НАТО на восток, потому что это затрагивает уже её собственную национальную безопасность.

Нам тогда очень помогало то обстоятельство, что в это же время при поддержке США активно решался вопрос о перемещении советского ядерного оружия с территории Белоруссии, Казахстана и Украины в Россию. Украинцы всячески затягивали переговоры об этом, американцы на них давили, а мы в это время постепенно вывозили из Украины самую опасную часть ядерного арсенала — тактическое ядерное оружие. Оно насчитывало свыше 700 ядерных зарядов в виде артиллерийских снарядов и мин в ядерном оснащении.

Страшно подумать, что было бы, если бы всё это смертоносное оружие так и осталось бы на Украине. Венцом всех этих усилий стал тот самый Будапештский меморандум 1994 года, который, кстати был производным документом от более важного события — присоединения Украины к Договору о нераспространении ядерного оружия от 1 июля 1968 года.

Нежелание Украины отдавать советское ядерное оружие до поры до времени блокировало все разговоры о возможном расширении НАТО. В этом вопросе американский президент Клинтон долгое время колебался то в одну, то в другую сторону.

Как спасали русских в СНГ

Какие миссии по поручению Ельцина вы в начале 90-х годов выполняли в Крыму, Приднестровье и Таджикистане?

Все эти вояжи совершались по моей инициативе, а от президента требовалось только разрешение. Было так заведено, что мы с ним встречались еженедельно по понедельникам. У меня был час для доклада по наиболее актуальным политическим вопросам.

Кроме этого, при особых обстоятельствах я имел право в любой момент зайти к президенту минут на 15 и что-то очень важное обсудить. Или сообщить что-то по «трубе» — телефон без диска, снял трубку, а у президента зажглась кнопка.

В Крым я летал основном по вопросам, связанным с Черноморским флотом. Надо было защищать его статус, обустраивать жизнь моряков и семей. Флотом тогда командовал замечательный адмирал Игорь Касатонов — очень грамотный военачальник и умный патриот. Нельзя было ни обострять ситуацию (при постоянных инцидентах), ни давать слабину. Это не без труда удавалось.

В Приднестровье, как и в Крым, мы летали в паре с тогдашним вице-президентом Александром Руцким в 1991-1992 годы. Особенно жарким выдалось лето 1992 года, когда в июне молдавские вооруженные формирования ворвались в город Бендеры, и там шли уличные бои. В Кремль звонили члены городского совета Бендер. Ельцин тогда был где-то в поездке, а на хозяйстве в Кремле остался Руцкой, который взял на себя руководство по отражению молдавского вторжения, а я находился рядом. В частности, Руцкой приказал посадить в танки офицеров, отбить и потом блокировать мост через Днестр.

Основные силы молдаван к тому времени уже подходили к мосту, так что сделано это было очень своевременно, в противном случае в Приднестровье началась бы масштабная бойня. Позже мы летали туда для согласования мер по стабилизации в новых условиях.

Что касается Таджикистана, то осенью 1992 года там сложилась совсем отчаянная ситуация. Вооруженные формирования так называемой исламской оппозиции находились уже в пригородах Душанбе, а в самой столице Таджикистана проникшие туда террористические группы устроили резню местных чиновников и русских прямо на улицах.

Слава богу, возле города была расквартирована российская 201-я мотострелковая дивизия, которая в конце концов его отстояла. Нам очень повезло, что российскими войсками в Таджикистане в тот ответственный и тяжелый момент командовал замечательный генерал Эдуард Воробьёв.

Егор Гайдар, который в 1992 году исполнял обязанности председателя правительства России, в своей книге «Дни поражений и побед» писал, что тогда в какой-то момент встал вопрос об экстренной эвакуации из Душанбе русского населения.

Что значит «встал вопрос»? Эта эвакуация уже вовсю шла — наши военные организовали вывоз русских семей к железнодорожной станции в пригороде Душанбе. Её взяли под контроль, окружили со всех сторон бронетранспортерами, и затем оттуда в Россию отправляли эшелон за эшелоном.

Но, к сожалению, бывало и так, что на подходе к этой станции бандитские формирования останавливали русских беженцев, грабили их и отправляли обратно чуть ли ни пешком. Этих людей пришлось уже потом дополнительно спасать. Я в это время (сентябрь и октябрь 1992 года) наездами находился в Душанбе и обо всем докладывал и Ельцину.

Что было бы, если бы тогда русские семьи вовремя не эвакуировали из Душанбе?

Счет шел не на дни, а на часы. Была всеобщая паника, бухала артиллерийская канонада, все ожидали, что в город вот-вот ворвутся банды исламистов. В разных местах вспыхивала стрельба. Приходили сообщения о росте числа жертв террора.

Когда Ельцин приказал Воробьёву ни в коем случае не допустить падения Душанбе, наши военные подняли вертолеты, с которых ракетно-пулеметным ударом уничтожили или рассеяли вступающие в город отряды исламской оппозиции. Только так удалось переломить ситуацию.

Осторожно — Собчак

Почему в 1995 году вы лично уговаривали Анатолия Собчака выдвинуться взамен Ельцина на будущих президентских выборах?

В 1995 году, накануне президентских выборов, остро встал вопрос о закреплении всех демократических преобразований. Было видно, что Борис Николаевич серьёзно сдал, у него к тому времени было как минимум два (по слухам, даже три) инфаркта, не говоря уже о проблемах с алкоголем. Рейтинг президента по всем надежным социологическим замерам не превышал 3-4%, и он рисковал просто проиграть выборы через год.

Некоторые олигархи уже стали готовиться к возврату власти коммунистов. Небезызвестный Борис Березовский тогда опубликовал документ, что ничего плохого в таком сценарии не видит, и что он в любом случае договорится с ними.

Вся эта ситуация очень деморализовала сторонников демократических реформ.

Вместе с известным политиком Галиной Старовойтовой мы весной 1995 года приехали к Анатолию Собчаку в Санкт-Петербург и стали убеждать его выдвинуть свою кандидатуру на президентских выборах 1996 года — по согласованию с Ельциным.

Собчак нас внимательно выслушал и согласился с нашими аргументами, но подчеркнул, что он ни в коем случае не пойдет баллотироваться вопреки воле Ельцина, а всё с ним обсудит. Летом 1995 года он сообщил нам, что откровенный разговор с Ельциным состоялся. По словам Собчака, Ельцин задал несколько уточняющих вопросов и ответил, что будет думать, а напоследок поблагодарил его за откровенность.

Как потом выяснилось, наши беседы со Старовойтовой и Собчаком прослушивали, и потом их распечатки положили на стол президенту с соответствующими пояснениями. Дальше была безобразная травля и меня, и Собчака. Нам на несколько лет пришлось покинуть Россию — вплоть до начала перемен во власти в стране. Собчак вернулся в 1999 году, а я в начале 2000 года.

Вы считаете, что федеральная власть в июне 1996 года сознательно слила Собчака на выборах губернатора Санкт-Петербурга?

Несомненно. У него жёстко, просто по беспределу, отобрали победу на тех выборах. Конечно, свою зловещую роль сыграла изощренная и длительная компания по дискредитации Собчака.

Но потребовалась ещё и фальсификация результатов выборов. Использовали различные способы — например, «правильный» подсчет голосов на избирательных участках, расположенных в воинских частях, которых тогда в Санкт-Петербурге было много. В июне 1996 года у Собчака просто украли выборы.

Какую роль Ельцин лично сыграл во всей этой истории?

Он дал разрешение на репрессии в отношении меня и Собчака. В России без санкции первого лица такие серьезные вещи никогда не делаются.

Почему вы и покойная Старовойтова продвигали в преемники Ельцина именно Собчака, а не Лужкова, Примакова, Черномырдина или Степашина?

Тут были разные причины. Лужков ещё не имел таких амбиций, он тогда был всецело занят Москвой. Кстати, московский мэр активно поддержал преследование Собчака, но на себя одеяло еще не тянул. Черномырдин мог рулить экономикой, но для политического управления нашей страны, переживавшей тяжёлый кризис, как казалось, не очень годился.

Степашину вроде не хватало харизмы, но и положение у него было сложное. В 1994 году он в качестве руководителя Федеральной службы контрразведки участвовал в руководстве неудачной военной операцией в Чечне, а в июне 1995 года после теракта в Будённовске ушёл в отставку. Примаков вполне удачно руководил СВР, а в январе 1996 года возглавил МИД после Козырева*. У всех них президентские амбиции появились только во время второго срока Ельцина.

Я убеждён, что Борису Николаевичу не следовало бы идти на второй президентский срок.

Он оказался тяжелейшим для страны. Именно тогда прошли пресловутые залоговые аукционы, а олигархические группировки проникли в высшие эшелоны власти.

Выдвигать в 1996 году Собчака кандидатом на пост президента было лучшим решением. Его все знали как хорошего юриста и блестящего оратора, он был (я это знаю) порядочным и ответственным человеком, настоящим государственником в самом расцвете сил, умел расположить к себе людей и в своей стране, и за рубежом.

Как тасуются исторические колоды

По иронии судьбы в итоге преемником Ельцина стал не Собчак, а его заместитель, который до сих пор правит Россией.

Почему «по иронии»? Скорее по логике политического возвышения Санкт-Петербурга. Да и вся команда Собчака из питерской мэрии начала 90-х годов сохранилась в политике, давно переместилась в Москву и до сих пор занимает многие ключевые позиции.

Стало быть, тренд был тогда, в 1995 году, понят правильно, но не всеми оценен. А Анатолий Собчак, на мой взгляд, до сих пор в России недооценивается.

В 1995 году вы уехали в Польшу и потом в ожидании решения об экстрадиции в Россию около месяца провели в одной из тюрем Варшавы. Это правда, что за сто лет до этого в той же самой тюрьме сидел Дзержинский, демонтажом памятника которому вы руководили в августе 1991 года?

Да, правда. Это старая тюрьма на Раковецкой улице в центре Варшавы. Как и я, Дзержинский там содержался недолго. Это такая же игра символов, как и то, что памятник ему перед зданием КГБ создавал скульптор Вучетич, а демонтировала его бригада с комбината имени Вучетича.

Кстати, с сыном скульптора — Виктором Евгеньевичем — мы в начале 2000-х годов встретились и долго беседовали, поначалу на повышенных тонах. А в конце примирились и обнялись. Так иногда причудливо тасуется историческая колода.

Осталась ли у вас личная обида на Ельцина из-за всей этой истории?

Обида, конечно, осталась — такое трудно забыть. Но я считаю, что в политике, особенно когда речь идёт о больших исторических событиях, нельзя давать волю личным обидам и под них подстраивать оценки.

Поэтому я никогда не допускал публичных нападок и не писал исторических «разоблачений» человека, с которым довелось в такие времена работать. Я не воюю с ним заочно и посмертно, в отличие от некоторых его ближайших соратников, которые потом стали главными хулителями и ниспровергателями первого президента России. Я к нему отношусь спокойно и стараюсь оценивать его именно как исторического деятеля, и остаюсь в нормальных отношениях с семьей Бориса Николаевича и с Ельцин центром.

---

* Признан Минюстом России иностранным агентом