Карантин в Сибири, отключение интернета и дело провластного блогера Ремесло — случайные совпадения или симптомы одной болезни? Политолог, автор телеграм-канала «The Гращенков» Илья Гращенков рассказывает RTVI, что означает сбой системы сразу в нескольких контурах — от сельского хозяйства до цифровой среды.

Объединяет ли что-то карантин в Сибири с отключением интернета и телеграма

Система власти постепенно деформируется, просто раньше эти трещины были локальными, а сейчас они одновременно проявились в разных точках. На самом деле мы наблюдаем не некий «ком событий», а проявление старого конфликта внутри неё. Есть сама власть — она живёт логикой силы, контроля и мобилизации. И есть система — бюрократическая, хозяйственная, которая привыкла к рациональности и хотя бы минимальной обратной связи.

Архивное фото
Александр Полегенько / ТАСС

Получается странная картина: одни жгут коров, потому что «так положено по инструкции», другие глушат интернет, потому что «так безопаснее», третьи пытаются объяснить это людям — и сами не очень понимают, что объясняют. А население впервые видит не единую власть, а набор плохо согласованных действий. Отсюда и возникает ощущение, что «что-то происходит».

В итоге именно эта «цепочка совпадений» и создаёт ощущение тотального проседания власти. Не потому что происходит что-то одно экстраординарное, а потому что одновременно начинают «звенеть» разные контуры: сельское хозяйство, цифровая среда, безопасность, коммуникации. И в эту воронку втягиваются те группы, которые раньше принципиально стояли вне политики. Это фермеры, потому что у них забирают базовый ресурс, это пенсионеры, потому что у них исчезает привычная стабильность, это городские менеджеры, потому что у них ломается инфраструктура повседневности. Вот и причина главного сдвига: от негласного договора «мы вас не трогаем — вы не лезете в политику» система переходит к режиму контроля, не предлагая ничего взамен.

Если раньше давление можно было игнорировать, то теперь оно касается базовых условий выживания.

Поэтому это уже не воспринимается как очередное ужесточение — это читается как вторжение в личное пространство выживания, где у человека просто нет запаса прочности. Это черные лебеди для хрупкого населения страны.

Как власть «на земле» видит ситуацию с забоем скота

Власть «на земле» не живёт, она её администрирует. Это разные режимы существования. В отчёте у вас «ликвидация очага инфекции», а в деревне — «приехали люди в костюмах и забрали последнюю корову».

Сельская Россия долгое время была идеальным социальным объектом — терпеливая, деполитизированная, зависимая от государства. Но именно поэтому она плохо переносит резкие вторжения. Когда человек владеет немногим, он особенно чувствителен к тому, что у него отбирают.

И здесь важна не сама эпидемия, а способ действия. Это классическая история про правовой позитивизм, доведённый до абсурда: «есть норма — выполняем». А то, что эта норма уничтожает экономическую основу жизни людей — уже не предмет рассмотрения. Потому что у системы нет языка для описания таких последствий.

Дезинфекция автомобиля на пропускном пункте на въезде в село Новопичугово, Новосибирская область, Россия
Кирилл Кухмарь / ТАСС

Вот фермеры и пишут Путину и Бастрыкину — не потому, что они вдруг политизировались, а потому что это последняя инстанция, где, как им кажется, ещё возможна справедливость. Это пока еще не протест, это отчаянная попытка достучаться до начальства, которое перестало их видеть. Но если эта последняя инстанция оказывается глухой, включается другая логика — логика автономии. Люди начинают исходить из того, что спасение — их собственная задача, а не функция государства. Это может выражаться в обходе правил, в скрытом сопротивлении, в попытках физически защитить своё хозяйство. В таких ситуациях государство перестаёт быть арбитром и начинает восприниматься как угроза.

И именно здесь возникает тот самый риск, о котором в России любят говорить вполголоса — переход от лояльного терпения к резкой, плохо управляемой реакции. Не потому что люди вдруг перестали быть аполитичными, а потому что их вытолкнули в ситуацию, где вопрос стоит уже не о правилах, а о выживании.

Как «новая нормальность» добралась до Москвы и Питера

Разворачивается не привычный конфликт формата «власть — оппозиция», а конфликт внутри лояльного поля. И он куда опаснее, потому что у него нет привычных каналов разрядки. Сначала система последовательно выдавила либеральную критику — как чуждую и опасную. Но пустоты в политике не бывает. Место критиков заняли те, кого ещё вчера считали опорой — «патриоты», военкоры, лояльные блогеры. Функция никуда не делась: любая система нуждается в обратной связи, даже если не признаёт этого.

И вот возникает парадокс — по содержанию эти люди за государство, но по функции они выполняют ту же роль, что и прежние оппоненты — указывают на сбои, противоречия, ошибки. А власть устроена так, что не различает содержание, она реагирует на сам факт неконтролируемой критики. Если она не санкционирована, не встроена и не «по поручению», то она автоматически попадает в категорию «раскачивания лодки».

В итоге система начинает воспроизводить одну и ту же логику — последовательно конфликтует со всеми, кто пытается говорить с ней без разрешения, вне зависимости от того, с каких позиций это делается.

К примеру, история с некогда лояльным власти блогером Ильей Ремесло, который внезапно резко сменил риторику, а потом оказался в психиатрической больнице. Возможно, она просто частная. Но система уже достигла состояния, когда любая частная история читается как симптом. Это классический эффект непрозрачности. Когда нет объяснений, возникают интерпретации. И они начинают жить своей жизнью. Ремесло здесь важен не как персонаж, а как знак. Люди видят: человек был встроен в систему, потом резко вышел из неё — и исчез. Дальше каждый достраивает сюжет по своему вкусу.

Это говорит о том, что доверие к официальной версии событий минимально. А в такой ситуации даже случайность становится политическим фактом. Ремесло в этой истории невольно напоминает миниатюрного Пригожина — не по масштабу, конечно, а по политической функции. Пригожин тоже долго был «своим», пока не решил, что лояльность даёт ему право на самостоятельный упрёк системе. Его мятеж он сам объяснял не попыткой свержения власти, а протестом против неэффективности и требованием «восстановить справедливость» в отношении военного руководства.

С Ремесло логика похожая, только в карикатурно-сетевом формате: вчерашний провластный блогер вдруг решил говорить без санкции, опубликовал резкий выпад против президента, а через несколько дней оказался в психиатрической больнице. Разница лишь в калибре — у Пригожина были колонны и вооружённые люди, у блогера — только телеграм-канал и истерика. Но для системы оба случая про одно и то же: «свой» опаснее «чужого», потому что он знает язык лояльности и в какой-то момент пытается превратить его в язык «предъявы».

Почему система внезапно стала так резко «закручивать гайки»

Алексей Смагин / Коммерсантъ

Это логика, в которую система сама верит. Есть ощущение, что сейчас можно «дожать» — зафиксировать контроль, убрать лишние риски, довести конструкцию до идеального состояния. Проблема в том, что система не умеет останавливаться, она умеет только усиливать. Поэтому любые временные меры становятся постоянными.

И вот здесь возникает парадокс: чем больше ты контролируешь, тем больше ты зависишь от контроля. Ты создаёшь систему, которая не может функционировать без постоянного давления. Это и есть та самая советская логика — не развивать, а ограничивать. Не расширять возможности, а сужать пространство. И в какой-то момент оказывается, что ты контролируешь не общество, а собственные ограничения.

«Закручивание гаек» в российских условиях вообще редко бывает просто инструментом управления — это почти всегда симптом финальной стадии самой конструкции. Система, теряя способность договариваться с реальностью, начинает договариваться сама с собой через ужесточение. Чем больше она чувствует неустойчивость, тем сильнее сжимает пространство вокруг — как будто пытается удержать форму, уже утраченную изнутри. Но парадокс в том, что именно это сжатие и становится признаком приближения развязки. Не потому что «гайки закрутили слишком сильно», а потому что их начали крутить вместо того, чтобы чинить механизм. И в какой-то момент выясняется, что ты уже не управляешь системой, а просто последовательно фиксируешь её распад.

Я бы не назвал это стратегией, это просто усталость системы. Раньше она действовала как опытный хирург — медленно, аккуратно, чтобы пациент не заметил. Сейчас — как дежурный врач в приёмном покое: быстро, грубо, лишь бы стабилизировать.

Постепенность требовала тонкой настройки и понимания последствий. Сейчас решений слишком много, центров их принятия слишком много, и времени на согласование нет. Отсюда возникает эффект «всё сразу». Не потому что так задумано, а потому что система потеряла способность дозировать изменения. И в этом смысле нынешняя ситуация действительно новая. Не по содержанию — ограничения и раньше были, а по темпу и плотности. Слон не просто наступил вам на ногу — он начал на ней танцевать.

Резкое наращивание запретов даёт эффект, о котором сама система, похоже, не до конца думает — это принудительная политизация общества. Пока ограничения были точечными, их можно было игнорировать. Когда они начинают касаться повседневности — интернета, работы, дохода, безопасности — человек неизбежно начинает задавать вопросы, которые раньше обходил. Это и есть взросление, но не через участие, а через давление. Политика приходит к тем, кто не собирался в неё идти.

В интерпретации этих действий возникает любопытная развилка: либо это просто накопительный эффект несогласованных решений, либо более изощрённая логика — попытка через ограничения втянуть общество в управляемую мобилизацию, использовать недовольство как ресурс, как в айкидо, перенаправляя энергию удара. Проблема в том, что такие конструкции плохо держатся под контролем, потому что люди, однажды втянувшись в политику, начинают играть уже по своим правилам.

Мнение автора может не совпадать с мнением редакции