Веротерпимость, джинсы и Marvel. Как живут современные старообрядцы

Современные старообрядцы, прожившие большую часть своей жизни в Бразилии, совсем не похожи на те образы, которые можно себе представить при слове «староверы». Во-первых, они не староверы (об этом мы расскажем чуть позже), но сами они никогда вас не поправят. Они действительно носят бороды и не едят из одной посуды с мирянами, но их взгляды на жизнь и быт могут показаться совершенно неожиданными. Они пользуются компьютерами и смартфонами, интернетом и самой современной сельскохозяйственной техникой, носят джинсы и очень открыты миру. Корреспондент RTVI побывал в приморских деревнях, где обосновались старообрядцы-переселенцы, местные называют их «наши староверы» и рассказывает, как и чем они живут, почему не хотят навязывать свой образ жизни другим. Это вторая часть цикла RTVI о жизни старообрядцев из Латинской Америки в России.

«Если все будут одинаковые, души перестанут развиваться. Нужно, чтобы мы были разными», — говорит Авраам Калугин.

Меньше всего такие слова ожидаешь услышать от старообрядцев — людей, убежденных в том, что они хранят православие в том виде, в котором оно существовало на Руси до церковной реформы патриарха Никона середины XVII века. В общественном сознании старообрядчество до сих пор в основном связано с длинными бородами, традиционной одеждой и крайней консервативностью взглядов. Но на деле старообрядцев — переселенцев из Латинской Америки очень выделяет их прогрессивность.

«Если все будут одинаковые — в чего влюбляться? Должно быть разное. Это нормально, это жизнь. Так интересно жить», — говорит Авраам.

Толерантное православие

Терпимость — одна из особенностей старообрядцев-переселенцев. Даже к тому, как их называют окружающие, они относятся с долей толерантности. В начале нашего разговора Авраам Калугин, глава одной из старообрядческих семей, переехавших в 2021 году из Бразилии, объясняет: «Староверы — это которые были до крещения Руси, которые поклонялись идолам. А мы старообрядцы».

При этом все здесь называют их именно «староверами» — даже журналисты, которые приезжали снимать два больших фильма о жизни старообрядческого сообщества еще в Бразилии, а потом — через год после их возвращения в Россию, называли их «староверы». И ни Авраам, ни остальные не стали поправлять их. То же касается и местных.

«Я обожаю этих староверов», — говорит Людмила Григорьевна Антонюк, бывшая глава Жариковского сельского поселения, а сейчас начальник отдела по работе с территорией. И Авраам ничего не говорит. Такой либерализм в отношении наименования собственной веры сложно представить среди представителей любой другой религии. Это характерная особенность старообрядцев-переселенцев: они хотят жить так, как привыкли, и не стремятся переделать под себя окружающий мир. Как говорится, живи и дай жить другим.

Пока мы общаемся с Авраамом, ему то и дело звонят на мобильный с просьбами помочь то в одном деле, то в другом. Один из звонивших буквально говорит матом — просит Авраама срочно помочь расчистить ангар, куда уже вот-вот должны привезти зерно. К матершине Авраам относится на первый взгляд философски — замечаний собеседнику не делает. Потом он объясняет — сосед всегда так общается, и «воспитывать» его, навязывать свое понимание жизни и греховности бранных слов, смысла старообрядец не видит.

«Это ж его жизнь. Что я ему скажу — ничего не поменяет, — говорит Авраам. — Да, он и меня заражает иногда вот этими привычками. Но я-то понимаю, что это не нужно. А он постепенно замечает, и когда начинает со мной общаться, он чуть-чуть прекращает [ругаться]. Это все со временем: либо мы всех переворачиваем, либо все нас переворачивают».

«Мы не считаем себя лучше»

Две старообрядческие семьи — Авраама Калугина и Дениса Кузнецова — обосновались в Жариково и Богуславке, довольно больших деревнях Пограничного муниципального округа Приморья, в 50 километрах от китайской границы. Если ехать по деревне, с улицы старообрядческие дома едва ли можно отличить от «мирских», хотя быт бразильских переселенцев ощутимо отличается от того, к чему привыкли в российской глубинке.

Внешне дома простые — беленая или обшитая недорогим сайдингом стенка, забор, за которым прячется трактор или комбайн, сами участки стоят открытыми, никаких калиток с замками. Внутри дело обстоит иначе. Людмила Григорьевна, главная радетельница за благо старообрядцев, рассказывает, что долго не могла понять, чего они ищут: предлагала дома поновее — заезжай и живи. Но старообрядцы выбрали избушки, к которым надо было «приложить руки», но зато чтобы можно было сделать удобства внутри.

«Я такого ужаса ни разу в жизни не видела», — вспоминает Агафья Кузнецова те времена, когда местный чиновник показывал им дома.

«Я в один дом захожу, вот так выбегаю, — она берется за голову, изображая ужас. — В другой захожу — выбегаю. Он говорит: „Ну что же это такое?“ Он, наверно, думал, что я вообще какая-то психотка. Но я ни разу не видела такую срамоту: обои кое-как налеплены, цветастое всякое, яркое, все разваливается, пол скрипит, туалета нет, воды нет. А где мои детки будут мыться? Что они, пойдут на улицу мыться?»

Подходящий дом все же нашли, сделали внутри ремонт своими силами, врезались в ближайший колодец, пока не выкопали собственную скважину. Теперь на полу лежит крупная плитка под мрамор, стены чисто выбелены, на них — зеркала в современных резных рамах, стоит стильная мебель из темного дерева. Кухонный гарнитур — на зависть любой хозяйке, все в спокойных серо-коричневых тонах. На столе — три красных розы под полочкой с распятием и двумя образами. Агафья угощает гостей канапе с тофу и помидорами черри и фруктами, потчует чаем: на «гостевых» чайных парах и ложечках стоят едва заметные точки — старообрядцы не едят из одной посуды с мирянами.

Внешне же старообрядцы мало чем отличаются от любого россиянина. К приходу гостей Агафья нарядилась в традиционное платье, сшитое своими руками, и платок, но в обычной жизни, не «в свет», она носит то, что удобнее — обычную повседневную одежду. Мужчины и вовсе ходят в джинсах и футболках, кроссовках или ботинках — так что узнать их на улице можно разве что по бороде.

Более того, Авраам рассказывает, что когда был помоложе — сейчас ему 52 года, — любил компьютерные игры и слушать американский рок. Правда, уточняет, что не «сумасшедший рок, не Iron Maiden, даже не Guns N’ Roses». Агафья Кузнецова говорит, что они с детьми каждую пятницу смотрят супергеройские фильмы Marvel. И интернетом старообрядцы пользуются, не стесняясь: Авраам говорит, что в YouTube можно очень многому научиться, хотя бывает и так, что просмотр «рилсов» и «шортсов» затягивает.

«Главное — не позволить себе уйти в зависимость. То есть интернет неплох сам по себе, плохо то, как мы его используем. Это так же, как нож, как винтовка — либо мы можем использовать их для улучшения, либо для пагубы», — говорит Авраам.

Свои правила, которых они стараются придерживаться — не «гадить», не ругаться, не держать собак в доме, — они не выпячивают и никому не навязывают. «Многие подают старообрядчество так, что мы закрытые, замкнутые, что мы какая-то секта — то, другое, к себе не пускаем. Понятно, что вас не пустят на крещение, в моленную, — объясняет Авраам Калугин. — Почему многие пытаются не говорить об этом и держат это якобы замкнуто? Потому что многие начинают презирать нас: мы вот не кушаем в ресторанах, мы не кушаем из общей посуды. „А чё, вы считаете себя лучше?“ Мы не считаем себя лучше. Не в том дело».

«Пенсия — самая большая ошибка в мире»

Еще одна особенность старообрядцев заключается в том, что надеются в этом мире они только на свои силы. Их подход можно сравнить с протестантской этикой, где быть богатым — не зазорно, личное благосостояние зависит от личного труда, а материальный успех становится наградой за усердие и свидетельством божьего благословения. Полагаться в этих вопросах на государство — бессмысленно. Так и Авраам о социальных гарантиях — пенсиях и пособиях — отзывается очень скептически.

«Я не надеюсь на пенсию. Я считаю, что это самая большая ошибка в мире, не только в России. Это подкормка для человека: надежда, что когда-нибудь я выйду на пенсию и буду хорошо жить. Но ты никогда не будешь хорошо жить. Поэтому мы работаем», — говорит он.

Философия старообрядцев в этом вопросе заключается в следующем: за свою жизнь надо успеть нажить такое состояние, чтобы хватило и себе на достойную старость, и чтобы детям было, что преумножать.

«Мы должны перестать жить одним днем, — говорит Авраам. — И надо же не в деньгах копить, а в чем-то, что не обесценится — это либо земля, либо участок. Вот будет у меня 100 миллионов, они обесценятся, а если у меня тысяча голов скота, даже если они ничего не будут стоить, я буду с соседом меняться на крупу и продолжать жить. А, к сожалению, тот, кто скопил деньги так и останется без ничего».

Отсюда и в вопросах строительства собственной деревни старообрядцы на помощь государства уже не рассчитывают. Авраам говорит, что место для поселения уже присмотрели, но пока денег на стройку нет.

«Покамест этот процесс висит. Мы понимаем, что сейчас ситуация в стране напряжена, все понимаем почему. Сейчас я не могу рассчитывать на государство, я не хочу быть зависимым. И у самих не особо времени есть, чтобы заниматься определенными вещами. И с нашими финансовыми трудностями тоже не можем мы вкладываться пока. Надеемся, что все-таки когда потихоньку выйдем из всего этого, начнем сами вкладываться, большие вопросы решать», — говорит он.

На начальном этапе, по подсчетам Авраама, нужно 10-20 миллионов рублей, чтобы отсыпать дорогу и провести коммуникации. Пока о том, чтобы легко оперировать такими суммами, речи не идет, но к этому здесь относятся смиренно.

«Как говорится, Бог дал дитя, даст и возможность вырастить. Так и это: когда Бог даст мечту, появится со временем и возможность, ресурсы — и сделается. Я верю в такое», — говорит он.

«Здесь больше нет русского языка»

Нынешние старообрядцы — переселенцы из Латинской Америки сохранили не только веру в ее первозданном виде, но и особенный, как они сами говорят, деревенский русский язык. Авраам объясняет это тем, что о России и россиянах до двухтысячных они почти ничего не знали — кроме букварей, привезенных предками из Приморья еще в 30-е годы, когда те бежали от советской власти.

«Мы говорим на русском, который уже здесь не существует. Он 200 лет назад здесь был. Знаете, такой старинный, — говорит Агафья Кузнецова. — Я не знаю, если вы замечаете, но здесь нету больше русского языка. Он европейский и английский стал. Российского тут слова процентов 20 осталось. А мы говорим на том, на русском прямо, деревенском еще».

Язык старообрядцев действительно сильно отличается. Одна из характерных особенностей — они привыкли ко всем обращаться на «ты».

«Когда мы сюда приехали, у нас было „вы“ — это когда много людей, не один. А „ты“ — когда один человек. Приехали сюда и начали со всеми на „ты“. А они нам: „А вы чё мне тыкаете?!“ Господи, помилуй, откуда это взялось? Наши предки нас учили так, что не будешь с одним человеком говорить „вы“. „Вы“ — это много. Но мы уже научились», — смеется Агафья.

«Я не могла никак привыкнуть. Они говорят: „Мы с Олегом встречались“. Я думаю — с каким Олегом? Оказалось, с губернатором [Приморского края Олегом Кожемяко]», — вспоминает Людмила Григорьевна Антонюк.

При этом к «деревенскому» выговору и лексике — старообрядцы, например, говорят «тятя», а не «папа», банк называют «банок», вместо «пока» используют устаревшую в русском языке форму «покамест» — добавляется небольшой акцент: они отлично говорят на португальском, государственном языке Бразилии, и дома между собой до сих пор то и дело переходят на него.

«Мы, бывает, сядем за стол и будем сегодня только по-русски общаться. Кто скажет слово по-английски или по-бразильски — проиграл. А бывает — сегодня только по-английски говорим. Как игра», — объясняет Агафья Кузнецова.

Возможно, этот «деревенский» русский язык, который старообрядцы сохранили, живя в Бразилии, исчезнет с этим поколением: их дети, которых в каждой семье минимум трое, ходят в сельскую школу и уже говорят чисто, так что переселенцев в них едва ли можно узнать.

Свой среди чужих, чужой среди своих

О жизни в России старообрядцы отзываются хорошо, хотя есть в их словах и противоречие. Агафья, например, рассказывая о финансовых проблемах, с которыми столкнулась их семья, говорит: «Не любят нас здесь». Но тут же уточняет, что с деревенскими проблем у них нет. А Авраам рассказывает, что в этом году ему в двигатель пикапа насыпали снега с золой — теперь приходится чинить машину. А в другой год кто-то прострелил из «воздушки» (пневматического ружья) стекла его трактора.

«Вроде врагов нету, а находятся», — говорит он.

Но о переезде в Россию никто из них не жалеет. Они говорят: да, здесь пока с финансовой точки зрения живется хуже, чем в Бразилии. «Но мы привыкли жить не одним днем, — говорит Авраам. — Я уже, например, пятый год не ворачивался в Бразилию, не видел своих братьёв, сестер, у меня дочка там живет, двое внучат. Но дело-то в том, что я не скучаю. Я скучаю о своих родственниках, а о Бразилии не скучаю».

В Бразилии старообрядцы хоть и жили достаточно обособлено, все равно приходилось сталкиваться с другим менталитетом, с криминалом, которого там, по словам переселенцев, ощутимо больше, чем в России. И все-таки в России быть чужими лучше, считают старообрядцы.

«Здесь белые люди. Здесь наш мир, — говорит Авраам. — Здесь выехал в город, ты не видишь, чтобы по улице десятки баров открытых, сидят, пьют пиво в открытую. Мне никогда это не нравилось. Тем более вот это трансгендерство*, это меня не устраивает. А здесь такого нет. Понятно, что оно тоже есть, но оно не открыто. Я считаю так: в своих четырёх стенах — это твой мир, но мне не внушайте. А там это невыносимо».

«У нас там ничего общего нету. Несмотря на то, что я всего пятый год здесь, в России, живу, я — русский, мы — русские», — говорит Авраам. И тут же добавляет: «там все про нас говорили: это русские. А здесь мы, оказывается, бразильяне».

* решением Верховного суда «Международное движение ЛГБТ» признано экстремистским и запрещено в России