«Выдавливать из себя раба». Что предстоит россиянам по мнению соратника Ельцина

1 февраля 2026 года исполнилось 95 лет со дня рождения Бориса Ельцина. Как первый президент России способствовал запрету цензуры, что он терпел от журналистов и какие газеты хотел закрыть, почему Ельцин похож на Петра I и чем обязан Горбачеву, когда Россия окончательно преодолеет наследие тоталитарного советского прошлого, RTVI рассказывает доктор юридических наук, профессор, заместитель министра и министр печати и информации России в 1990-1993 годах, председатель Совета при президенте России по развитию гражданского общества и правам человека в 2010-2019 годах Михаил Федотов.

Журналисты в законе

Вы один из авторов советского закона о печати 1990 года и российского закона о СМИ 1991 года. В чем их значение, почему оба этих закона вы считаете краеугольным камнем тогдашних преобразований?

Предшественники Горбачева очень хорошо понимали силу неподцензурного слова. Владимир Солодин, один из руководителей Главлита, советского цензурного ведомства, рассказал на слушаниях по делу КПСС в Конституционном Суде России такую историю. Когда осенью 1968 года в Политбюро обсуждали проект закона о печати, решающей стала реплика главного партийного идеолога Михаила Суслова:

«От отмены цензуры в Чехословакии до ввода советских войск в Прагу прошло всего несколько месяцев… Если мы примем этот закон, кто будет вводить танки в Москву?»

И ведь как в воду глядел: 1 августа 1990 года закон о печати вступил в силу, а уже через год, 19 августа 1991 года в Москву вошли танки в отчаянной попытке ГКЧП предотвратить крах советской системы.

Конечно, проект 1968 года не предусматривал никаких вольностей вроде отмены цензуры, но он вводил жизнь прессы в определенные правовые рамки. А зачем, если есть система тотального партийного руководства всеми «средствами массовой информации и пропаганды» (СМИП)? Даже для создания районной газеты с тиражом в несколько тысяч экземпляров требовалось решение Секретариата ЦК КПСС. Там же назначались и увольнялись редакторы, определялись тиражи, периодичность, тематика.

Закон о печати 1990 года предусматривал, что все эти функции переходят к учредителям СМИ, а ими могут быть даже граждане и их объединения, трудовые коллективы. На государство возлагались всего две функции: регистрация СМИ и контроль за соблюдением закона. Получалось, что гласность, которая раньше раздавалась членами Политбюро ЦК КПСС как привилегия отдельным газетам и журналам, теперь принадлежит всем.

Вместо «передаточного ремня от Партии к массам» общество обретало «журналиста в законе». Конечно, это не могло понравиться партийному начальству, которое тогда еще было вполне ого-го. Суслов понимал, что свобода печати и советский режим несовместимы — либо то, либо другое.

Много ли препятствий было на пути к принятию обоих законов?

У них были очень разные судьбы.

Союзный закон о печати проходил с невероятными трудностями. Это был детективный сериал с интригами, подложными законопроектами, политически грамотными машинистками, «воспитательными беседами» в ЦК КПСС и цензурными запретами. Даже скромную заметку с предложением отменить цензуру нельзя было опубликовать без разрешения Главлита. В «Московских новостях» — одной из самых прогрессивных газет того времени — ее восемь раз снимали с полосы: цензор отказывался ставить штамп «Разрешено в печать». Спасибо Александру Николаевичу Яковлеву: мнение члена Политбюро перевесило цензорский штамп.

Для публикации нашего с Юрием Батуриным и Владимиром Энтиным проекта закона о печати мы нашли лазейку в самой маленькой союзной республике. В начале октября 1988 года текст напечатали в газете Spordileht («Спортивные новости») на эстонском языке, а спустя две недели, якобы в переводе — в газете «Молодежь Эстонии». Текст быстро разошелся по всей стране: его перепечатали десятки молодежных газет «от Москвы до самых до окраин», поскольку формально он уже прошел цензуру.

Потом нам удалось с помощью всевозможных интриг напечатать наш проект в виде отдельной брошюры в издательстве «Юридическая литература». Главлит, естественно, был категорически против. Не спасала даже пометка на титуле брошюры «Печатается в редакции авторов за счет их средств». Как нам удалось добиться выхода этой брошюры и что дальше с ней стало, это долгая и увлекательная история, о которой мы подробно рассказали в книге «Феноменология юридического чуда».

Тройной праздник

В чем отличие российского закона о СМИ 1991 года от советского закона о печати 1990 года?

Российский закон был нашим вторым ребенком. Но если первые «роды» проходили в страшных мучениях, то вторые шли как по маслу. Если в союзном законе от нашего проекта осталось примерно 70%, то в российский закон он вошел целиком.

Дело в том, что союзный закон был результатом компромиссов. Мы настаивали, например, на независимости редакционной политики, а наши оппоненты — на всевластии парткомов как учредителей СМИ. В конце концов удавалось согласовать обтекаемые формулировки, а от чего-то приходилось и отказываться.

Работа над проектом российского закона проходила в совсем другой обстановке. Причем, во всех смыслах. К тому времени я уже работал заместителем министра печати и информации России, отвечавшим за претворение союзного закона о печати в жизнь. Годом раньше об этом было смешно подумать. И мы всё тем же коллективом, сидя в министерском кабинете, в спокойной обстановке писали новый законопроект. И вложили в него всё, что нам не удалось реализовать на уровне союзного закона.

Российский закон о СМИ получился гораздо более технологичным, более конкретным, с четкими юридическими формулировками. Если в союзном законе говорилось, что журналист имеет право на то-то и то-то, то здесь конкретно указывалось, как именно это право реализуется. То же самое с цензурой. В союзном законе было сказано, что цензура запрещается, а в российском мы написали не только о ее запрете, но и обозначили, что она собой представляет, и каковы должны быть юридические санкции в случае ее обнаружения.

Какую роль сыграл Ельцин в принятии как закона о печати 1990 года, так и закона о СМИ 1991 года?

Огромную — и в первом, и во втором случае. Когда в мае-июне 1989 года в Кремле проходил I Съезд народных депутатов СССР, мы с Батуриным ходили туда почти на каждое заседание (у нас были пропуска), проносили с собой примерно по 50 экземпляров нашей брошюры с текстом проекта закона о печати и раздавали их депутатам. В какой-то момент Юрий в гардеробе буквально столкнулся с Борисом Николаевичем, достал из кармана нашу брошюру с подписями всех трех авторов и протянул ее Ельцину.

Тот поблагодарил, сказав, что у него уже есть такая брошюра, но с подписями авторов — другое дело. И пообещал вместе с коллегами по Межрегиональной депутатской группе всячески поддерживать принятие этого законопроекта. Как сказал тогда Ельцин:

«Мы обязательно добьемся, чтобы в России была настоящая свобода печати».

И действительно, в дальнейшем члены Межрегиональной депутатской группы активнейшим образом участвовали в продвижении нашего законопроекта. И хотя многие не верили в успех нашей «авантюры», 12 июня 1990 года закон СССР о печати был принят.

Примечательно, что это произошло одновременно с принятием Декларации о государственном суверенитете Российской Федерации. Так два исторических события свершились в один и тот же день в одном и том же Московском Кремле. Нужно быть слепым, чтобы не увидеть в этом явный намек Истории.

Ельцин однажды на пресс-конференции сказал, что 12 июня — это тройной праздник.

Что касается российского закона о СМИ, то Борис Николаевич спас его буквально «на выходе». Если продолжить аналогию с родовспоможением, то можно сказать, что первый президент России предотвратил тяжелейшие родовые травмы. Пока мы разрабатывали законопроект и потом продвигали его в Верховном Совете, нам никто не мешал. Даже наоборот: текст был опубликован в специальном приложении к правительственной газете, а на то, чтобы напечатать брошюру, не пришлось тратить семейный бюджет.

Первое чтение прошло просто на ура. Но на заключительном чтении в нем внезапно появились очень вредные поправки. И Верховный Совет стал их единодушно принимать одну за другой.

Депутатские интриги

Почему так случилось?

Наш законопроект должен был обсуждаться 19 декабря 1991 года во второй половине дня, но председатель Верховного Совета Руслан Хасбулатов поменял порядок рассмотрения вопросов. Я об этом ничего не знал: был на каком-то другом мероприятии, а мобильных телефонов тогда не было. Примчавшись в Верховный Совет, я увидел, что многие поправки уже приняты.

Когда стало ясно, что поезд ушел, один из сочувствовавших нам депутатов даже призвал проголосовать против этого законопроекта, потому что из-за этих безумных поправок он стал хуже союзного закона. Но это никого не остановило: закон о СМИ был принят.

Мы кинулись к Борису Николаевичу, объяснили ситуацию. Президент нас выслушал и заявил, что в таком виде этот закон не подпишет и наложит на него вето. Мы, размахивая этим его обещанием, всюду и везде стали продвигать идею, что парламенту следует вернуться к обсуждению злосчастных поправок. На нашей стороне были практически все СМИ, заксобрания Москвы, Петербурга, Екатеринбурга, других городов-миллионников, творческие союзы, многие парламентские фракции, но депутаты упорно отказывались включить данный вопрос в повестку.

Даже Хасбулатову надоел этот тихий саботаж. «Вообще, я таких вещей не понимаю, — сказал он на заседании 26 декабря. — Всё равно вернемся, все равно надо рассматривать, ну что тянуть время. Да, все равно, потому что президент подписывает закон. Не подпишет закон — посмотрите Конституцию — не будет закона».

В последний день осенней сессии, 27 декабря 1991 года, ближе к 10 часам вечера, когда чемоданное настроение у депутатов уже зашкаливало, Верховный Совет вернулся к рассмотрению закона о СМИ и принял его в первоначальном варианте. Это была тяжелая битва, которую мы как добросовестные хронисты зафиксировали в книге «Закон о СМИ: 15 лет на страже свободы».

Благодаря Борису Николаевичу мы победили, а выиграло от этого всё российское общество. Ведь свобода слова нужна всем. Как воздух.

Закон о СМИ 1991 года действует до сих пор, и хотя за прошедшие 34 года его подвергли многочисленным и далеко не всегда удачным изменениям, сейчас он напоминает разорванное, пробитое пулями, обгоревшее знамя на непокоренной баррикаде.

Тяжело ли было работать с Ельциным?

По собственному опыту могу сказать, что в начале 1990-х годов работа на государственной службе была сродни каторге. Но, во-первых, это была добровольная каторга, а во-вторых, это была очень важная для судьбы страны и безумно интересная каторга. Пожалуй, ничего более интересного, более наполненного революционными событиями, чем работа в команде Бориса Николаевича, у меня не было.

Особенно трудно приходилось во время процесса в Конституционном Суде по делу КПСС, где я представлял президента вместе с Геннадием Бурбулисом и Сергеем Шахраем. В последние пару недель мы спали примерно семь часов в неделю — не в сутки, а в неделю. Но мы понимали, что творим историю и справедливость.

Бодливая священная корова

Принято считать, что Ельцин был равнодушен к ругани и к критике в свой адрес. Но так это на самом деле?

Нет, он не был к этому равнодушен. Наоборот, он все неудачи, все проколы, всякую, особенно несправедливую и грубую критику — а ее было с избытком — воспринимал очень лично и остро. Чувствовалось, что его неоднократно подмывало грохнуть кулаком по столу со словами: «Всё, кончаем либеральничать!» Дескать, сейчас всех закроем и введем цензуру.

Однажды он так и сделал. Это было 4 октября 1993 года, в связи с введением в Москве чрезвычайного положения, вызванного попыткой путча. Несколько наиболее одиозных изданий, включая «Правду», «Советскую Россию», «День», по приказу Минпечати действительно закрыли, но уже 18 октября режим ЧП был отменен и свобода СМИ восстановлена: Борис Николаевич в этом смысле был очень отходчив.

Предыдущую подобную попытку президент предпринял в марте 1993 года, когда готовился так называемый указ об особом порядке управления страной (ОПУС). В его проекте содержался пункт о прекращении выпуска некоторых наиболее откровенных антиправительственных газет. Вместе с Батуриным, который тогда был помощником президента, мы, не сговариваясь, смогли убедить Ельцина вычеркнуть этот пункт из указа.

Я тогда попросил главу президентской администрации Сергея Филатова передать Борису Николаевичу, что я всегда в Конституционном Суде защищал его действия, но в данном случае ничего не смогу сделать, потому что этот пункт указа откровенно неконституционен.

«Что ты предлагаешь?», — спросил меня Филатов. «Суд», — ответил я. Минпечати вправе был подать в суд иск о прекращении выпуска тех изданий, которые уже накопили к тому моменту несколько предупреждений за злоупотребление свободой массовой информации, как, например, пресловутый «День». «Но это же может быть долго», — сказал Филатов, на что я возразил: «Зато законно». В конце концов так и было сделано.

А за что все эти газеты хотели закрыть?

В них распространялись абсолютно неприкрытые призывы к свержению существующего конституционного строя. В частности, газета «День» открыто призывала к вооруженному восстанию и публиковала инструкции, как создавать боевые дружины, как вооружаться и так далее.

Для Бориса Николаевича свобода массовой информации — это была, конечно, священная корова. Но это была очень бодливая корова, и президент всегда чувствовал, как ее рога тыкали его в бок. Ему было больно, но он терпел.

Не мстил журналистам за критику?

Нет, никогда. Вообще мстительность была ему несвойственна.

Цензурный рецидив

Почему в августе 1993 года вы ушли в отставку с поста министра печати и информации?

Здесь сошлись разные обстоятельства. С одной стороны, мой предшественник, Михаил Полторанин всеми силами пытался меня сковырнуть, чтобы вернуться на пост, с которого Борис Николаевич его снял в конце 1992 года. Пришлось объяснить, что, получая из рук Ельцина назначение, я не брал на себя роль шляпы, которую мой предшественник положил на стул, выходя покурить.

С другой стороны, в это время шла ожесточенная борьба вокруг поправок в закон о СМИ, связанных с созданием так называемого Федерального наблюдательного совета по обеспечению свободы слова (ФНС). Этот орган, по задумке IX (внеочередного) Съезда народных депутатов (март 1993 года), должен был выполнять функции цензуры на государственном телевидении и в государственных информационных агентствах. Мои увещевания как представителя президента, что предлагаемая новелла противоречит Конституции, нарушает закон о СМИ, возвращает цензуру, услышаны не были.

По моему предложению президент обратился в Конституционный Суд с ходатайством о признании этого постановления Съезда неконституционным. Представлять главу государства было поручено мне. Мы доказали, что текст, за который голосовали депутаты, изменили при опубликовании. В результате Конституционный Суд признал постановление Съезда неконституционным по порядку принятия и опубликования.

Но депутаты Верховного Совета проигнорировали постановление Конституционного Суда и горели желанием довести дело создания ФНС до конца. 20 августа на пленарном заседании парламента состоялось обсуждение большого блока крайне реакционных поправок в закон о СМИ. Когда мне предоставили слово для представления возражений президента, я напомнил депутатам, что еще 21 июля предупреждал на пресс-конференции: вернется цензура — подам в отставку. Так и случилось: поправки приняли, и я в тот же день передал президенту заявление об отставке по политическим мотивам.

Хотя мотивы мои были скорее морально-этические: всю жизнь я боролся за свободу печати, посвятил ей и дипломную работу в университете, и обе диссертации, и кучу разных книг и статей.

Я собственными руками душил цензуру. А теперь должен ее возрождать?

Как министр — должен! Но это противоречило всем моим представлениям о добре и зле.

Через несколько дней после этого вышел указ о моем освобождении от должности в связи с переходом на другую работу. Ею оказалось назначение постпредом России при ЮНЕСКО.

А что в итоге стало с этим Федеральным наблюдательным советом?

Президиум Верховного Совета успел утвердить Временное положение об этом органе и даже кого-то туда назначить. Представители ФНС даже пришли однажды в телецентр в Останкино, чтобы навести там свои порядки, но их не пустила охрана.

А 21 сентября 1993 года вышел указ Президента №1400, который прервал деятельность и Верховного Совета, и Съезда народных депутатов. Позднее все их нормативные акты, вносившие изменения в закон о СМИ, официально были признаны утратившими силу. За этим проследил Юрий Батурин.

«Мне бы этот темник в лицо бросили»

Противники Ельцина обосновывали идею введения этого наблюдательного совета тем, что на телевидении была представлена однобокая точка зрения, а оппонентам президента слова не давали.

По моему глубокому убеждению, средства массовой информации не должны быть ни правительственными, ни антиправительственными — они должны быть независимыми и плюралистичными. И они должны рассказывать о том, что происходит на самом деле. Они не должны быть ни на одной стороне, ни на другой.

Но разные точки зрения журналисты обязаны представлять.

Уточню: не представлять, а информировать о том, что существуют разные точки зрения, давать слово представителям различных политических и иных направлений, кроме, конечно, тех, что призывают к насилию. Но прежде всего СМИ должны рассказывать о том, что происходит на самом деле, потому что иначе это не средства массовой информации, а средства массовой пропаганды и дезинформации.

Конечно, Кремль и правительство стремились к тому, чтобы СМИ выражали прежде всего их позицию. Но свободного журналиста нельзя заставить сделать то, что не соответствует его представлениям о прекрасном.

А тогда все журналисты чувствовали себя свободными, в том числе работавшие на российском государственном телеканале РТР, который в то время возглавлял Олег Попцов. Да, Попцов был сторонником Ельцина, как и многие журналисты РТР, но они хотели говорить правду своей аудитории. А противники Ельцина хотели, чтобы эти журналисты говорили только «их правду», «правильную правду».

То есть, когда оппоненты Ельцина жаловались, что их не пускали в телевизор, это было неправдой?

Конечно, представителям Фронта национального спасения (тоже, кстати, по странной случайности сокращенно — ФНС) на телевидении рады не были. Эта организация была запрещена ельцинским указом в 1992 году и ее руководителей не приглашали в прямой эфир. Но даже у них телевизионщики брали интервью, я уже не говорю о депутатах Верховного Совета. Ведь в указе «О гарантиях информационной стабильности и требованиях к телерадиовещанию» от 20 марта 1993 года было четкое требование:

«Избегать защиты интересов тех или иных политических групп и исключить политическое давление, лоббирование или контроль информационных программ и подразделений».

Но противникам Ельцина этого было мало: они хотели доминировать в теле- и радиоэфире.

И цензуры при Ельцине тоже не было?

Конечно, нет. Достаточно просто взять подшивки газет того времени. Тогда выходило гораздо больше печатных изданий, чем сейчас, и все они были очень разные.

Взять хотя бы прохановский «День». Это был натуральный, в полный рост экстремизм — с призывом к насилию и подстрекательством к мятежу. Тем не менее эта газета выходила. Минпечати объявило ей три предупреждения и долго билось в суде, требуя ее закрытия. Дело кончилось тем, что Александр Проханов учредил новую газету под названием «Завтра», которая выходит по сей день.

Конечно, никакой цензуры тогда не было и быть не могло.

Во-первых, цензура была официально запрещена, а во-вторых, это противоречило всему духу того времени. Например, я как министр печати и информации отвечал за всю информационную политику в стране. Но мне и в голову не приходило давать указания, что можно печатать или показывать, а что — нельзя.

Другое дело, что время от времени я встречался с главными редакторами крупнейших изданий и в режиме off the record рассказывал им, какие политические решения готовятся в Кремле и в правительстве. Чтобы они были в курсе и могли заранее подготовиться: собрать материалы, пригласить экспертов и т.д.

Эти встречи проходили по четвергам?

Нет, это были нерегулярные встречи, от случая к случаю. Ведь всех собрать вместе было крайне сложно: редакторы — люди занятые и на приглашения министра откликаться не обязаны. Тогда были такие порядки в Минпечати.

То есть вы доводили до них позицию руководства страны, но не раздавали никаких указаний, что писать, как писать и про кого писать?

Послушайте, если б я себе такое позволил, то, во-первых, главреды сразу пожаловались бы на меня Ельцину. Во-вторых, они бы об этом тут же написали, и был бы большой скандал. И, в-третьих, они ко мне бы больше никогда не пришли. Никаких «темников» тогда не было. Если бы я попробовал кому-нибудь навязать такой «темник», мне бы его в лицо бросили.

Незавершенный процесс

Почему при Ельцине не был завершен процесс преодоления пережитков тоталитарного прошлого — то, что многие называют десталинизацией? Что тогда в этой сфере не было сделано того, что предстоит доделывать потом?

Это очень сложный вопрос. Ведь на самом деле речь идет не о десталинизации — этот процесс прошел еще во второй половине 1950-х — начале 1960-х годов, — а о преодолении пережитков тоталитарного прошлого. Потому что политические репрессии в нашей стране не ограничивались только правлением Сталина, а начались сразу же после установления тоталитарного режима 7 ноября 1917 года. И это только видимая часть айсберга.

Последствия тоталитарного режима еще долго будут ощущаться и в экономике, и в психологии людей, и в политических традициях.

Недаром Моисей водил свой народ по пустыне 40 лет, чтобы выветрился из него дух рабства. Мы уже приближаемся к этому сроку, если вести отсчет от 12 июня 1991 года — дня выборов первого президента России. Но приближаемся ли к нужному результату?

В этом плане трудно переоценить значение процесса в Конституционном Суде по делу КПСС, который позволил предать гласности самые потаенные уголки партийного хозяйничанья в стране. Хотя председатель Конституционном Суда Валерий Зорькин неоднократно упрекал нас в том, что мы вытаскиваем на свет «кумранские рукописи», мы упрямо настаивали на оглашении документов о расстрелах 1920-х годов, о зверствах раскулачивания и расказачивания, о репрессиях против церкви, о вводе войск в Венгрию, Чехословакию, Афганистан.

Инициаторами процесса были руководители компартии, в том числе Геннадий Зюганов. Это они подали в Конституционный Суд ходатайство о проверке конституционности указов президента Ельцина о запрете КПСС и о национализации ее имущества. В сложившейся ситуации Борис Николаевич быстро собрал команду для отстаивания его позиции в Конституционном Суде.

К нам присоединилась группа депутатов демократической ориентации, которые подали в Конституционный Суд ходатайство о проверке конституционности КП РСФСР. Их представлял известный адвокат Андрей Макаров. И совместными усилиями мы добились победы со счетом примерно 7:3. То есть большинство положений указов были признаны конституционными.

Главное, чего мы смогли добиться от Конституционном Суда — это правовой оценки советского режима.

Она отражена в мотивировочной части постановления Конституционного Суда по делу КПСС от 30 ноября 1992 года:

«В стране в течение длительного времени господствовал режим неограниченной, опирающейся на насилие власти узкой группы коммунистических функционеров, объединенных в политбюро ЦК КПСС во главе с генеральным секретарем ЦК КПСС…Руководящие структуры КПСС были инициаторами, а структуры на местах — зачастую проводниками политики репрессий в отношении миллионов советских людей, в том числе в отношении депортированных народов. Так продолжалось десятилетиями».

Этот вывод Конституционного Суда уже вписан в Историю и пересмотру не подлежит.

Главные претензии, которые сейчас нередко предъявляют тогдашнему руководству страны, состоят в том, что в 90-х годах не опубликовали полные списки жертв массовых репрессий и не назвали имена палачей, не полностью открыли архивы, а потом их снова закрыли.

Не согласен. Борис Николаевич много сделал для реабилитации жертв и увековечения их памяти. Напомню, что он еще в 1988 году вошел в состав Общественного совета по созданию мемориала жертвам сталинских репрессий. Он открыл архивы КПСС, в которых хранились самые болезненные для рухнувшего режима документы.

Ельцин поддержал установку Соловецкого камня на Лубянской площади. Он содействовал поисковой работе, проводившейся Арсением Рогинским сотоварищи в лесах, и на городских кладбищах, и в архивах по всей стране. А сотрудники прокуратуры и органов госбезопасности работали с ними рука об руку.

Все-таки что тогда не было сделано, что предстоит сделать потом?

Нам предстоит еще долго по заветам Чехова «по капле выдавливать из себя раба». Ведь мы до сих пор во многом живем представлениями столетней давности. До сих пор господствуют патерналистские настроения, что начальство всегда право, органы никого зря не сажают, государство о нас позаботится, а вождь думает за всех.

Но было бы ошибкой полагать, что Россия возвращается в советское русло: нельзя дважды войти в одну и ту же реку.

Другой век, иная река — холодная, враждебная, с опасными омутами. Не то что тихая советская заводь времен благословенного застоя.

Воплощение русской стихии

Что Ельцину удалось добиться?

Борису Николаевичу удалось главное: сломать однопартийную диктатуру, заложить основы рыночной экономики и конституционный фундамент правового государства. Но при этом надо понимать, что Ельцин — это продолжение Горбачева. Не будь Михаила Сергеевича, не было бы и Бориса Николаевича.

Похожи ли Горбачев и Ельцин на Витте и Столыпина, которые тоже терпеть друг друга не могли, но один начал реформы, направленные на модернизацию России, а другой их продолжил?

Да, думаю, что это вполне уместная аналогия. Если бы не перемены, которые начались в стране благодаря Горбачеву, то Ельцин, может быть, так и остался бы до конца своих дней первым секретарем Свердловского обкома КПСС. В результате этих перемен изменился и сам Борис Николаевич — он стал настоящим революционером, борцом за свободу, оставаясь в значительной степени стихийным демократом.

Ельцин, может быть, не очень хорошо понимал философию свободы, но он ее чувствовал. Была в нем такая чисто русская стихия.

Помню, как в 1996 году я спросил одного крупного французского имиджмейкера, что он мог бы посоветовать Ельцину сделать перед выборами? Поменять прическу? Надеть очки? Отпустить бороду или усы? Мне очень понравился его ответ: «Нет, ему ничего менять не надо. Ельцин очень соответствует своему народу, он живое воплощение русского народа». Борис Николаевич действительно был воплощением русской стихии. Он был очень эмоциональным и очень решительным человеком.

А что Ельцину не удалось?

Ему удалось разрушить обветшалый советский фундамент и заложить новый, демократический. Но на фундаменте жить нельзя. На фундаменте нужно возводить здание. Вот тут-то и не заладилось. Говорят, в России две напасти: то одно, то другое. И точно: то путч, то шоковая терапия, то снова путч, то первая чеченская, то вторая. Рывок, остановка, поворот, провал, снова рывок…

Конечно, Ельцин совершал и ошибки. Большой ошибкой оказалась чеченская война, потому что, убежден, можно было решить эту проблему без насилия.

Ошибкой были и его ключевые решения в сентябре-октябре 1993 года. Считаю, что Борису Николаевичу не следовало издавать пресловутый указ №1400 от 21 сентября 1993 года. Уверен, что можно было найти более аккуратный механизм выхода из клинча, в котором схлестнулись ветви власти.

Но стороны были непримиримы, и взвешенные рекомендации по выстраиванию диалога, которые в режиме 24/7 вырабатывала наша оперативная группа под руководством замглавы президентской администрации Сергея Красавченко, мало влияли на развитие конфликта. Захват столичной мэрии и попытка штурма Останкино означали переход к открытому насилию. А стрельба из танковых пушек по зданию парламента — это не лучший способ формирования культуры парламентаризма.

Какую память о себе Ельцин оставил в истории России?

Я думаю, что на сегодняшний день роль Бориса Николаевича не может быть оценена во всей ее полноте. Еще слишком мало времени прошло. Еще слишком сильна боль от тех экономических (и не только экономических) реформ, которые пришлись на период его президентства.

Если говорить в целом о Ельцине как исторической фигуре, то он, конечно, сделал огромное дело — подобно Петру I, он поднял Россию на дыбы.

Мне это сравнение представляется очень уместным, потому что у первого российского императора тоже были многочисленные ошибки, но в историю он вошел именно как Петр Великий. Первый российский президент тоже нередко ошибался, но это были ошибки Великого Гражданина. Подлинная оценка масштаба личности Ельцина и масштаба произведенных им перемен нас ждет впереди.