Час Speak
15:58
8 Октября 2019 г.
Михаил Ефремов: «Мы — восьмидерасты!»
Поделиться:

Михаил Ефремов: «Мы — восьмидерасты!»

Видео
Михаил Ефремов: «Мы — восьмидерасты!»

Гость программы «Час Speak» — актер Михаил Ефремов. В интервью Станиславу Кучеру он рассказал, почему раскололось поколение восьмидесятников, что стало с проектом «Гражданин поэт» и кого он считает настоящими «героями нашего времени».


Станислав Кучер: В эфире программа «Час Speak». И наш гость сегодня — Михаил Ефремов, с которым я имею честь быть знакомым давно. Поэтому, наверное, будем разговаривать на ты. Миша, привет.

Михаил Ефремов: Привет.

СК: Итак, для начала. Геннадий Венгеров, замечательный человек, которого нет с нами, однажды назвал вас, поколение 1980-х, «восьмидерастами».

МЕ: Да, там у нас, я помню, девочка сказала. Кто-то нас снимал. То ли АТВ, то ли кто. И мы там сидели и говорили просто «шестидесятники, шестидесятники, шестидесятники». А Гена слушал-слушал и сказал: «А мы — восьмидерасты».

СК: Кто такие восьмидерасты?

МЕ: Я помню еще, что мы обиделись. Мог бы «восьмидесятники» сказать. Нет, восьмидерасты. Ну как? Это те, кто застал, наверное, самые счастливые пертурбации в стране, во всяком случае, по моему мнению. То есть где-то с 1985 по 1990. Момент перестройки, ускорения и гласности.

СК: То есть под восьмидерастами он имел в виду всех, кто жил в это время, или только определенный круг — актеров, богемных…

МЕ: Я думаю, он имел в виду поколение. Людей с 1961 до 1967 года рождения. Примерно таких. А дети шестидесятников стали потом восьмидерастами. Вот что говорил Гена.

СК: Самые лучшие и самые сложные, трудные черты этого поколения. Попробуй сформулировать.

МЕ: Что половина этого поколения не догнала, а половина этого поколения догнала. И поэтому поколение такое расколотое. Много из этого поколения людей, которые не понимают других людей в этом же поколении. Кто-то не сумел принять… Сначала, пожалуйста, Горбачева, потом Ельцина, потом чеченскую войну. Потом чего там только не было. Но зато понравилось, что Крым. А кто-то, наоборот, вот это все не принимал, и Крым не нравится. Таких тоже очень много. Это все вот эти восьмидерасты, которые попробовали больше, чем другие поколения, не говоря уже о молодежи, которая родилась в конце 1990-х. Мы же увидели все практически. Мы видели Советский Союз, мы его помним. Мы помним это время. Я в армии служил… это Советский Союз. А потом, когда Горбачев и понеслась вся эта штука… Но мы еще, конечно, театр-студию создавали на этом всем. Понятно, что время было идеалистическое, романтическое, как угодно назови. И, конечно, в гениных этих словах есть немало сарказма и иронии. Но все равно это такое, как мне кажется, поколение, которое видело и демократию, и свободу, и жуткую рыночную свободу, и войну, и даже несколько войн сейчас.

СК: Интересно. Такое ощущение, что в России про каждое поколение говорят, что, с одной стороны, оно потеряно, а с другой стороны, про каждое — что на него вся надежда. У меня друг, который как раз старше меня лет на 10, то есть он 1962 года рождения, мы с ним работали. И он говорил, что его поколение особенное. Потому что «мы уже не допустим возвращения, мы очень крутые». Потом то же самое я говорил про наше поколение.

МЕ: Я же говорил, что все равно… Одни говорили, что «мы очень крутые, не допустим авторитаризма». А вторые сидели, думали «скорей бы авторитаризм пришел». Что вот это раздражает… И именно этот водораздел. Кто-то хочет более вперед, а кто-то — как было. Везде этот раздел есть. Кто-то более прогрессивен, кто-то, наоборот, реакционен.

СК: Но во многом то, какой ты, определяет, опять же, семья, окружение, друзья.

МЕ: Конечно.

СК: Понятно, что каждый из нас — во многом сын своих родителей, дочь, ребенок.

МЕ: Профессия очень влияет.

СК: Но такое ощущение, что, наверное, Михаил Ефремов с детства прекрасно понимал, чей он сын…

МЕ: Прямо с детства прекрасно понимал, чей он внук, чей он праправнук. У меня, знаешь…

СК: Ты был мажором?

МЕ: Я был форс-мажором, я бы даже сказал. Мой прапрадедушка перевел Библию на чувашский язык. Триста школ открыл. Главная улица Яковлева, и у него библиотека имени Яковлева в Чебоксарах. Хоть он там не был никогда, потому что он из Симбирска. Но он действительно заместитель отца Ленина по просвещению. Это по маминой линии все. Потом, дедушка у меня создатель египетского зала в Музее изобразительных искусств имени Пушкина. А его фамилия (Некрасов) даже выгравирована.

Один Борис Покровский чего стоит. Это дед мой прямой. Он величайший оперный режиссер. Так что, когда папа был величайшим актером, но был же еще и дедушка. Там опера, а там драматический театр. То есть, в принципе, слава богу, что я не сошел с ума.

СК: Происхождение давило или, наоборот, давало крылья?

МЕ: Наверное, и то, и другое. Наверное, в каких-то моментах давило, было неудобно, было неловко. А, конечно, не крылья давало, а энергию, что «как же так?»

СК: Когда спросил, был ли мажором, я имел в виду не происхождение, не известных предков, а скорее выпендреж, желание показать себя, «я — мажор!».

МЕ: Конечно. Я учился в 31-й школе. Это за МХАТом на Тверском бульваре. Это мажорская школа. Это серьезное было у меня потрясение. Когда я учился в 60-й школе до 4 класса, в 4 классе совершил хулиганский поступок. Меня назвали фашистом, выгнали из пионеров и из школы.

СК: А напомни, пожалуйста, тем зрителям, которые плохо читают «Википедию» и прочие источники, что это был за страшный поступок.

МЕ: Я с мальчика трусы сдернул и в раздевалку девочкам его затолкнул.

СК: Мальчика или трусы?

МЕ: Мальчика без трусов. Раз — к девочкам в раздевалку! «Ха-ха-ха». И сказали, что «все, он теперь заикаться начнет». Но он не начал, все нормально. И оттуда меня родители забрали и отдали как раз за соседний дом с папиной работой, чтоб… тоже был. Уже в этой школе я увидел, что ребята ходят не в школьной форме, а в джинсах, что ребята пишут «Паркерами», что у всех какие-то сумочки.

СК: Это конец 1970-х.

МЕ: Это где-то 1974 год.

СК: Уже в джинсах? Уже «Паркеры»?

МЕ: У меня были классы «А» и «Б». У меня в одном классе училась внучка Промыслова, а в другом — внучка Устинова. Промыслов — это тогдашний Собянин, а Устинов —тогдашний Шойгу. Ну и как? Там утром в 8:30 подъезжало дохрена черных машин. Привозили детей в школу. Там все было…

СК: А у вас была какая-то градация мажорская?

МЕ: У нас мажорская градация была такая в 31-й школе. Когда я перешел туда учиться и там меня встретили так — «ну и что там?». И, в общем, туда пришел Антон Табаков, который учился на три года старше меня, но в этой же школе. Он пришел и сказал: «Если кто-чего, со мной дело будете…» Потом я так же приходил в классе 9-ом, когда уже подрос, в 6 класс к Феде Бондарчуку и Степе Михалкову и говорил всему классу, что «если кто их тронет, то…» Такая мажорская среда у нас была.

СК: Когда я спрашиваю про градацию, я имею в виду, допустим, детей политиков.

МЕ: Этого не было. По-моему, с Антоном в классе учились Никита Хрущев (внук Хрущева) и Сережа Аллилуев, внук Сталина. Представляешь, какая школа, какие там вообще вот эти все штуки были? На мой взгляд, у нас была демократия.

СК: Мне хочется понять. Я учился в простой школе. Поэтому я хочу понять, как строились отношения между такими детьми. Вы мерялись родителями?

МЕ: Нет. Не мерялись. Родителями не мерялись. Но мерялись все время какими-то типа машинками, потом чуть постарше стали — сигаретами. Когда я туда пришел, уже даже в 5 классе меня спросили: «Salem будешь?» Я говорю: «Я есть не хочу». Потому что я подумал, что это салями имеют в виду, колбасу. А уже покуривали. Никто даже не знал о существовании таких сигарет в СССР тогда.

СК: Понимаешь, я почему так спрашиваю про детство и про всю эту мажорскую среду… Потому что это вечный спор — а портит изобилие возможности ребенка или нет, наоборот, раскрывают перед ребенком светлое будущее?

МЕ: Я не знаю, как ответить. Когда-то какое-то интервью я давал. И я, перефразируя Пушкина, сказал: «С моим умом и талантом родиться сыном Ефремова!».

Это такая штука, которая с тобой всегда. Ты с ней ничего не можешь сделать. И отношение людей такое. Когда я в институт поступал, конкурс прошел (на удивление) в школу-студию МХАТ, когда объявляли фамилии, кто прошел, объявили мою, сзади девочка девочке сказала: «Ну, я тебе говорила!» Я слушаю это за собой всю жизнь. Я так понимаю, что и дети мои это слышат.

СК: Есть же много стереотипов у так называемых простых людей. Понятно, что простых людей не бывает. Но, скажем так, не мажоров.

МЕ: Стереотипы вроде «яблоко от яблоньки недалеко падает», «на детях гениев природа отдыхает». Я не помню, приписывают Андрею Кобзону фразу «А дети гениев отдыхают на природе». Мне нравится.

СК: Слушай, я имею в виду, что люди думают, что вам, детям знаменитостей, все очень легко дается. Открываются все двери. И в те же театральные вузы дети актеров поступают просто потому, что преподаватели априори считают, что они талантливые, выдающиеся и прощают им то, что не простят другим.

МЕ: В твоих словах большая доза правды. Конечно. Понимаешь, тут разные мажоры же бывают. Ты говоришь сейчас про театральных мажоров. Но сейчас это уже не так. Я думаю, в советское время это было так. Потому что тогда артисты, писатели — была элита. А сейчас уже, как сериалов много стало, как Youtube появился… Мы, последние из Могикан, застали, чтобы еще… Я снимался в последнем советском многосерийном фильме «Дубровский» и в первом российском — «Королева Марго».

СК: Это, конечно, уникальность… жить, родиться и повзрослеть на стыке эпох.

МЕ: Конечно. На стыке прихода всех этих новых технологий, появления интернета. А до этого…

СК: На выходе ты советский человек?

МЕ: Нет. Я надеюсь, что нет. Мне не нравится Советский Союз. Я помню его. Я считаю, что даже сейчас, когда в России все так или иначе… Но все равно лучше, чем даже при совдепе. Это в моей памяти. Потому что тогда — это просто иезуитское… Просто врали. Говорили одно, делали другое, а думали третье.

СК: Хорошо. Продолжаем путешествие во времени. Закончились 1980-е. Точнее, в конце 1980-х случилась перестройка, глобальные перемены.

МЕ: Сначала как все было? Сначала водку запретили. Когда водку запретили, года полтора или два были эти ужасы. Тогда с двух часов продавали. Безумные очереди, вот это все. 1985 год. 17 апреля, я даже помню, когда указ был о борьбе с алкоголизмом. И когда с водкой так жестко сделали, я так понимаю, года два копились деньги. Кто водкой торговал по подвалам, таксисты, вот это все. Копились деньги. А пропал этот закон в 1988 году, когда стали кооперативные рестораны. А ресторан же должен торговать. И эти деньги, я так думаю, пошли дальше. И стали развиваться.

В начале 1990-х — в 1991, 1992, 1993… 1991, правда, я не знаю. Потому что у меня 16 августа 1991 года родился сын Николай. Я был в Чимкенте на съемках. 17 августа мне там сломали челюсть. Была нештатная ситуация. Мне сломали челюсть.

СК: Она была связана с возвращением свободной продажи водки?

МЕ: Нет. Дело не в водке там было. Не поняли друг друга. Каскадеры, я и казаки, которые плохо понимали. Это неважно, почему. 17-го сломали, 18-го я там пролежал. 19 августа 1991 года я летел через Ташкент в Москву. Меня привезли на метро Семеновскую, челюстно-лицевая хирургия там была. И ко мне ходил с 19 на 20, с 20 на 21 он был у Белого дома ночью, а днем приносил… А вот здесь сломал челюсть нижнюю. И вот здесь все привязано, невозможно открыть рот. Вот так все время ходишь. И поэтому Никита Высоцкий, мой давнишний друг, защищал демократию у Белого дома ночью, потом чуть-чуть спал, а потом брал водки и сока, привозил мне в челюстно-лицевую хирургию, рассказывал мне, как там, демократия в опасности или в безопасности.

Но тогда еще не было понятно. Я даже помню момент, когда стало понятно, что поменяется. Тогда была буча какая-то. Это как бы вот так. А я помню Новый год 1992 года. 2 января отпустили цены. И я помню — мы встречались с Серегой Шкаликовым. Новый Год. Надюдюкались. У нас там что-то было. И 2 января, поскольку он жил рядом с Елисеевским гастрономом, мы пошли утром за вином опохмеляться. И мы зашли в этот магазин полдесятого утра. Никого нету, только стоят человек 30 пенсионеров, которые в ужасе смотрят на эти цены. И вдруг все появилось. Эти цены… И было там штук 7 или 8 телекамер. Разные… «Как вам цены», — спрашивали. «Ну как вам». А эти даже ответить ничего не могли. Тогда я понял — действительно пошла какая-то подвижка.

СК: Слушай, а был момент, когда ты решил, что страна поменялась, все здорово, классно. Было ощущение гордости, что ты живешь в переломное время, а вокруг все меняется к лучшему, и никогда больше коммунисты, авторитаристы не вернутся?

МЕ: Может быть, да. Когда, по-моему, Анатолий Борисович Чубайс сказал, что мы вбили последний гвоздь в гроб коммунизма.

СК: В крышку гроба.

МЕ: Когда в ящике из-под ксерокса деньги носили. Когда они отбили, когда сняли Барсукова, кого-то еще…

СК: Коржакова, Барсукова.

МЕ: Да, когда получилось. Тогда была такая… не эйфория, я не могу сказать. Была, конечно, зависть безумная. Зависть к Дмитрию Харатьяну. Потому что он не ездил. Он просто объявлял. Может, он сам пел «Гардемарины». Но по всем этим городам, когда «голосуй или проиграешь».

СК: Ты имеешь в виду кампанию Ельцина 1996 года?

МЕ: Да, да, да. И он везде просто объявлял артистов, которые выступают.

СК: А зависть почему? Потому что он спасал демократию? А, потому что «какие бабки».

МЕ: Спасали демократию. Да еще и платили за спасение демократии.

СК: А ты?

МЕ: А я нет.

СК: Когда впервые в своей жизни ты начал думать уже так всерьез про… Или такого вообще не происходило? О судьбах родины. Как некоторые: «Куда идет моя страна? Куда идет мой народ?» Было такое вообще или нет?

МЕ: Такое бывает часто. Я — не так пафосно. Вот Станиславский и Немирович-Данченко, старики мхатовские, они искренне, если так почитать в переписке что-то, считали, что они сейчас поставят вот этот спектакль, то развитие России пойдет… А сейчас вот этот…

СК: Откуда ты знаешь, как они искренне считали?

МЕ: Переписка есть.

СК: Их интервью в Youtube не сохранилось.

МЕ: Их в Youtube нет. Но они же писали тогда перьями. И еще не высохло. И это есть, действительно. Они так искренне считали. Потом что Олег Николаевич Ефремов, что Юрий Петрович Любимов, что Георгий Александрович Товстоногов…

СК: Я поэтому и спрашиваю.

МЕ: Они это делали, ощущая какую-то… Это не ответственность и не миссия. Это чувство времени, что ли. Это ощущение того, чем люди… Я же понимаю. Вот мы играем этого «Чапаева и пустоту» Пелевина. Самый долгий, по-моему… и этот спектакль — два самых долгих антрепризных проекта. Уже 20 лет играли. И видно абсолютно, когда мы его играем, что происходит.

Когда начались все эти штуки в Донбассе, война иначе совершенно стала восприниматься. Так что это все очень… Тем более, у такого замечательного автора, как Пелевин, который и вашим, и нашим… Поэтому на его текстах мы видим, как меняются общественные настроения. Это не миссия. Ты чувствуешь общественное настроение и понимаешь, что об этом интереснее сейчас будет смотреть. Это можно сделать в любой пьесе. Это неважно, кто. Конечно, лучше бы, чтоб ты нашел автора-единомышленника…

СК: Я спросил, потому что с некоторых пор совершенно очевидно, что у тебя есть некая гражданская позиция или то, что принято называть гражданской позицией. То есть ты достаточно откровенно говоришь и показываешь, что тебе не нравится в устройстве общества.

МЕ: Ну а что я стесняться-то буду?

СК: Кто-то стесняется.

МЕ: Меня спрашивают — я отвечаю. Или врать мне надо? Ты имеешь в виду, что «Гражданин поэт» — это деньги зарабатываем.

СК: Только деньги?

МЕ: Конечно, не только.

СК: Правильно я понимаю, что если бы завтра Сурков, например, предложил поучаствовать в проекте «Гражданин президент», в котором говорится о Путине исключительно в позитивом ключе…

МЕ: Я бы согласился, но это было бы умереть от смеха. Путин в позитивном ключе — люди бы просто животики надорвали. Кстати, так и надо нам сделать следующий концерт. Так и назвать — «Путин в позитивном ключе».

СК: Копирайт. Я готов Васильева заменить, если что.

МЕ: Я думаю, что тут все понятно. Это не политическая позиция и не гражданская позиция. Это как бы здравый смысл. Уже люди взрослые. Уже не дураки. Все знаем, как и что происходит. Просто иногда то, что происходит, оно приобретает не то что уродливые, а оно приобретает дико смешные формы. Глупость такая иногда происходит, что правда — хоть стой, хоть падай. Смешные стишки — мы шутим, чтобы выпустить пар хоть чуть-чуть.

СК: Слушай, я спорил с людьми о времени. Мне люди, которые защищают как раз позицию власти, говорят: «Ну а когда в России был здравый смысл? Что, в 1970-е был здравый смысл? А в 1980-е? А в 1990-е, что ли, здравый смысл был?» Или сейчас, на твой взгляд…

МЕ: «Студентов бьют. А когда их здесь не били?»

СК: Именно.

МЕ: «Все пьют — я тоже пью». Нет, это понятно. Я же жил все-таки, я же помню. Те, кому нравится конец 1970-х… биологически они уйдут, на их место придем мы, которым нравится как раз конец 1980-х уже и 1990-е, потому что мы там были молодые. Так и будет. И мода так будет развиваться.

СК: А почему произошло то, во что как раз не верили очень многие в начале 1990-х, а именно разворот в сторону более авторитарного общества?

МЕ: Я не думаю, что очень многие не верили. Это понятно. Были большие изменения в стране. И после больших изменений (меня любые историки поддержат) неизбежна реакция. Как освободили крестьян… Александр III потом. Это реакция. Другое дело, что, конечно, и страна запугана, и народ запуганный. Но это не то, что запуганный и испуганный, а это генетический страх.

СК: Ты знаешь, сейчас длинный вопрос задам, потому что в нем будет история. В 1991 году я путешествовал по Америке и путч как раз встретил во Флориде. И потом меня с моим другом, с кем мы путешествовали, звали в разные программы, в том числе позвали в эфир телеканала C-SPAN, где мы 1.5 часа отвечали на разные вопросы. И в том числе (мне было 19 лет) меня спросили: «А как вы думаете, возможно возвращение коммунизма?» Я посмотрел на ведущую как на идиотку просто и сказал: «Перестаньте. Что вы. Посмотрите, мне 19 лет. Я жил в Советском Союзе. И я не хочу больше туда возвращаться. Мы, конечно же, не допустим». Знаете, такая фраза — «Вас много, я одна». Вот это символ Советского Союза. И такого уже не будет. А уж когда вырастут дети, которым сейчас по 5-10-20 лет… И потом в 2015 году, приехав в город Орел, где я учился, на встречу одноклассников, мы пошли в ресторан. Там была девочка, ей было 20 с небольшим, которая в какой-то момент, когда мы попросили ее принести кофе и который она не приносила минут 30, она сказала: «Ну что? Вас много, а я одна». И для меня был какой-то очень символичный момент, что ничего не меняется.

МЕ: Да нет. Меняется, конечно. У нас, конечно, олигархический капитализм, но это капитализм. Потом, все, что сейчас происходит, можно давно было прочитать у Джека Лондона и посмотреть одноименный фильм, который снял великий дедушка всего русского панка Александр Николаевич Баширов. Называется «Железная пята олигархии». Все сказано. Это нужно пройти. Что ж поделаешь?

Может быть, мы пройдем это как-то жестким… А, может быть, мы посмотрим на Украину, позавидуем, пройдем как-то так. К сожалению, России не повезло, что мы атомное оружие забрали. Надо было, наоборот, раздать всем, самим быть без ядерного оружия.

СК: Знаешь, я не уверен, что могу говорить, от кого я это услышал, но скажем так — от одного из друзей Андрея Макаревича. Вот когда началась травля Макаревича, такая активная, я с одним его другом играл на бильярде, и тот мне сказал: «Знаешь, после того, что сейчас случилось с Андреем, я вообще перестал верить и с уважением относиться к народу. Потому что сегодня народ тебя носит на руках».

МЕ: Да нет, это не народ. Это тоже, с чего мы начинали.

СК: У тебя никогда не было разочарования в соотечественниках, в людях, кровь за родину…

МЕ: Как написал Быков в стихотворении «Разговор с товарищем Райкиным»:

И вы творили в годы подончества,

Но утешались мечтами с нами.

Была надежда, что это кончится,

Но это кончится вместе с нами.

Так что все равно все очень не то, что похоже, но… Вот у меня папа где-то в 30 лет… Дети XX съезда, 1956 год, «Современник» открылся, оттепель. Потом хренак — Чехословакия. Вот оттуда все забетонизировали до 1985-го. И в 1985-ом Горбачев. То есть он один раз пережил и второй раз пережил. Я второй раз еще не пережил. Я один раз пережил, в 1985-ом. Сейчас я жду второго переживания такого же. У меня папаша был счастлив, когда он понял: что-то начинает двигаться. Правда, он давно говорил, что это будет двигаться, только если придет какой-то человек. У нас очень патриархальная страна. У нас как начальник, так и вся страна.

У нас начальник говорил, говорил — у нас вся страна говорила. У нас начальник бухал — вся страна бухала. Сейчас начальник шпион — вся страна шпионы.

СК: Каждый раз народ надеется на молодежь. В 1991 году все надеялись на тех, кому было 19-20.

МЕ: Мне даже Быков сказал: «Все надеются на Дудя».

СК: Правильно. Сейчас все надеются на Дудя. Какое-то время назад все надеялись… Я не знаю, на Ксюшу Собчак надеялись, нет?

МЕ: Да нет. Ксюша умная и вызывает просто хорошей наглостью своей уважение у людей. Кстати, ее подвела эта гламурная судьба, блондинка в шоколаде, не помню, как называлось. «Дом-2», вот эти все штуки. Это тоже взросление. Можно смотреть, как Ксюша взрослеет. Так же страна взрослеет.

СК: «Страна взрослеет… как Ксюша Собчак». Начало стихотворения.

МЕ: Это Орлову надо сказать. У него же про резиновую Ксюшу Собчак есть.

СК: Что касается Дудя…

МЕ: Кстати, я, пользуясь случаем, хочу поздравить ребят (и Ксюшу, и Константина) со свадьбой. Совет вам да любовь. Горько!

СК: Поцеловать.

МЕ: Вот сюда.

СК: Давай подробнее про Дудя и поколение Дудя. Как ты относишься к Дудю?

МЕ: Я к Дудю очень хорошо отношусь, потому что я помню, когда у них была футбольная программа с Женей Саввиным. Я туда пару раз приходил. Там было так комфортно. С ним очень удобно разговаривать. Он такой человек. Да и Женя Саввин. Они снимали какие-то… И как-то сидишь, нормально треплешься. И так же я к нему ходил, когда интервью давал. Мне тоже… он у меня не вызывает никаких отрицательных эмоций вообще.

СК: К поколению тогда давай. Ты сказал — поколение Дудя. Что нравится, что не нравится?

МЕ: У меня же все-таки два сына из этого поколения. Дочка сейчас подрастает, 18 лет.

СК: Ты можешь смотреть на них объективно? Чем эти люди отличаются и отличаются ли они, допустим, от тебя в те же самые 20 с чем-то лет?

МЕ: Может, и не отличаются. Но то, что они пытаются взять на себя ответственность — это уже хорошо. Они, может, не понимают, что берут на себя ответственность. Они, может, думают: «О, прикольно было бы сделать это». Но тем самым они открывают какие-то такие темы, которые были закрыты, да? Или на которые никто не обращал внимания. И тем самым берут на себя ответственность. И темы, например, не «прикольные». Мы отприкалывались уже в Comedy Club. Это все уже есть… Никуда не денется. Есть замечательные первые… И Comedy Club, и везде. Но это уже другое. Про Колыму и про Беслан — это другие темы для молодого человека. А его смотрят его ровесники.

СК: Смотри, Дудю 32 года. А он на самом деле не такой уж и юный человек. А поколение Дудя — это как раз ребята, которым сейчас по 20 с небольшим лет, которые все живут в интернете.

МЕ: Ну, дочь моя, 18 лет. Она живет в интернете действительно.

СК: Как ты сам ощущаешь себя?

МЕ: Он знает английский язык, она учится на филолога, на переводчика.

СК: Ты сам себя комфортно ощущаешь в интернет-среде, в гаджетах?

МЕ: Нет. У меня есть этот iPhone… А так нет. Меня нет ни в одной социальной сети.

СК: Потому что ты вне социальных сетей абсолютно везде. Наверное, тебе этого хватает?

МЕ: Мне не то, что хватает, не хватает… Я же понимаю, читаю комменты, захожу куда-то. Но я все время вспоминаю вот эти письма. Люди, которые пишут письма в Останкино. Я всегда хотел узнать, что это за люди такие. Кому может в голову прийти написать долгое письмо о том, что поле не выпахано, а должно быть проборонено даже. Их много. Я видел в отделе писем. Мне рассказывал Никита Хрущев, которого мы вспоминали, который был начальником отдела писем московских новостей. Тот, который учился с Антоном. Потом стал начальником писем московских новостей.

Он не признался, но, по-моему, сам. «Ты сам придумываешь наверняка. Ну, не может быть». Он говорит: «80% — это прямо как есть».

СК: Помимо Дудя, кто для тебя герой нашего времени?

МЕ: Для Юры, по-моему, было бы неприятно себя чувствовать героем нашего времени. В чем кайф? Что они пафосные. А герой нашего времени — это уже пафос.

СК: Ок, смотри. Хорошо. Люди, которые тебе интересны, которым ты доверяешь, которые, на твой взгляд… Ну, я не знаю. 1960-е годы — Джон Леннон, Боб Дилан. Потом Высоцкий.

МЕ: Гарик Сукачев.

СК: Хорошо. Собчак, Навальный.

МЕ: Секундочку. Гарик Сукачев, Ваня Охлобыстин, Дмитрий Харатьян. Вот, наверное… Потому что с юности.

СК: Понятно. А сегодня? Я имею в виду сейчас. Хорошо, прямой вопрос. Навальный?

МЕ: Я знаком с Навальным. Достаточно шапочно. Мы снимали его в «Гражданине поэте», когда мы сидели на Чистых прудах на лавочке. Там так же камеры стояли. И мы снимали Алексея. Я с ним сидел. Мы что-то выпивали даже, распивали. К нам милиционеры подошли. Это даже есть в этом видео. Мне сказали: «Михаил Юрьевич, ну не надо тут…» — «Ну, мы же снимаем». Они его не знали, кто он такой. Хотя там уже прошли эти волнения на Чистых прудах. Потом мы сидели. По-моему, там была Ксюша и он. Он так говорил, что… Это был 2011 год. У меня было такое ощущение, что он очень политизирован, он очень структурирован. А у меня как была идея, так и осталась, что главнее всего этого — фан. Просто фаном. Не надо всерьез воспринимать все это. Фаном. И даже как раз потом «Оккупай Абай» на этой основе. Он был фаном. Поэтому так долго находился.

СК: То, что ты любишь пафос, мы уже поняли.

МЕ: Пафос не люблю. Я люблю фан.

СК: Я пробовал пошутить. Я понимаю, что пафос не любишь — это ты уже доказал всеми возможными способами. То есть ты не знаешь, за кого бы ты проголосовал, случись президентские выборы сегодня вдруг?

МЕ: А кто бы выступил? Кто президент?

СК: Я не знаю. Вот тебя спрашиваю. Есть люди вокруг…

МЕ: Ну а чего? Я Быкова прочитал на «Эхе Москвы». Он говорит: «За Дудя бы проголосовал». Я не думаю, что Дудю это надо, с другой стороны. Самое главное, где-то я читал, не помню, откуда мысль, что если мы будем избирать президента, надо, чтоб он сам не хотел быть президентом.

СК: Это почти как Зеленский, который вроде как сначала не хотел, не хотел — потом уговорили. Кстати, тоже вроде фан и одновременно серьезно.

МЕ: Я Володю знаю. Он приглашал нас. «Гражданином поэтом» мы ездили в какой-то турецкий отель, где выступало очень много украинских юмористов. Мы там тоже выступали. Это было дико обидно. Потому что мы туда приехали в 2016 году. И я понял, что я за 2 года не видел такое количество родных, с которыми и выпито много, и проговорено много, и выступали вместе, и что-то делали вместе. И вот они все там были. И это было клево.

Как я смотрел со стороны, он, во-первых, не принимал участия в оргиях никаких. Он выпьет полстаканчика винца и уходит тихонечко. А потом там уже… Есть там в квартале бойцы.

СК: Хочешь сказать, что он всегда был в душе политиком?

МЕ: Нет. Он не политик. У него все время что-то тут варится. Он все время о чем-то думает. Он все время как бы говорит, но ты понимаешь, что он уже где-то там думает в это время.

СК: А, на твой взгляд, если серьезно, в России возможен Зеленский?

МЕ: А что нет-то? В России сейчас все возможно. Не знаю. То ли из-за того, что мы в Америке сидим, и я уже тут 6 дней без просыпа. Да нет. И в России нет такого: «Ух, прям Россия. Ничего у нас не получится». Я думаю, надо потерпеть чуть-чуть еще.

СК: До того момента, до которого дотерпел твой папа.

МЕ: Ну, да. Все по спирали же. Один раз было в молодости. Сейчас второй раз.

СК: Ты в этом смысле, получается, такой буддист или китаец, который ждет, пока по реке проплывет мимо труп врага, или все-таки надо действовать? Тот же Навальный, который со всем своим пафосом, который может не нравиться, считает, что надо действовать, действовать, действовать.

МЕ: У меня есть профессия. Я ей могу действовать. А вот создавать штабы, призывать людей выйти, заниматься непосредственно политикой — это не про меня вообще. Вот у меня есть профессия. Я клоун, да? Я могу по этому поводу просто похохмить. И это с моей стороны это будет гораздо более продуктивно и эффективно, нежели я что-то буду письма подписывать, куда-то ходить.

СК: Самый твой эффективный профессиональный шаг в этом направлении, в направлении изменить что-то к лучшему.

МЕ: Да много. Жалко, не очень известный, но такой трогательный фильм — «Какраки». Ильюша Демичев снял. Это, по-моему, единственный российский фильм о коррупции. Может быть, были какие-то детективы, сериалы. Но там такая история про то, как взял взятку и умер от переживаний.

СК: «Гражданин поэт»?

МЕ: «Гражданин поэт» — это то, что происходит. Я не хочу анализировать. Потому что он не умер, он живет. Он называется сейчас «Господин хороший». Хотя мы хотели назваться «Веселые ребята». Но потом подумали, что это было уже. И сейчас концерты будут в октябре. Мы просто не выходим сейчас, как раньше. Когда мы были популярны, мы выходили каждую неделю, делали выпуск по поводу главной, на наш взгляд, новости недели. Но сейчас мы так не делаем. Сейчас мы только концерты. Не записываем ролики.

Почему мы этого не делаем, почему так, это не у меня надо спрашивать, а у Андрея Витальевича Васильева, который забил на это все, и только раза 3 в год мы собираемся делать…

СК: Слушай, а у вас когда-нибудь был момент в «Гражданине поэте», когда вы между собой чуть ли не пересрались на тему говорить или не говорить, закроют — не закроют. Или вы прямо понимали друг друга с полуслова?

МЕ: Такого не было. В этом смысле последний Васильев, потому что все-таки он столько руководил «Коммерсантом». У него юридически мозги, где оскорбление, где шутка, он это понимает. По поводу политических каких-то моментов, по-моему, не было. А так перед концертом зайди и посмотри, как там готовятся — там Васильев так орет, что люди в Англии полицию хотели вызвать. Думали — что-то случилось. Потому что нервничает, орет, хочет, чтоб все хорошо было.

СК: Твой самый любимый номер в «Гражданине поэте»?

МЕ: Их много. Наверное, «Говнометы». Или «Высоцкий».

СК: Сейчас попробую догадаться. «Говномет» — потому что за этим последовало действие.

МЕ: Это единственный номер «Гражданина поэта», после которого сняли министра культуры Пермского края. Вот как мы дошли! Мы сняли министра культуры.

«Путин и мужик», потому что там больше 25 млн просмотров. И «Высоцкий», потому что самый крутой и не стареет, хотя написано в 2011 году.

СК: «Я не люблю «Поэта с гражданином»

МЕ: И их еженедельное кино:

Они с подачи Путина даны нам,

Иначе их прикрыли бы давно.

СК: А почему? Неужели это правда?

МЕ: И всех иных, кто, рожу скосоротив,

В кармане фигу делает Кремлю.

И всех, кто за, и всех, кто как бы против.

И всех, кто воздержался — не люблю.

СК: Несколько личных вопросов. Ты мне говорил в Ельцин-центре прошлой зимой: «Какие в нашем возрасте мечты?» Ты сказал: «Я пожилой человек. Поэтому много детей. Нужно зарабатывать деньги. Нужно наконец стать богатым».

МЕ: Не стать богатым. Я не могу назвать себя таким уж нищим и бедным. Но то, что детей нарожал — соответствуй, должен, конечно…

СК: Значит, ты кокетничал, сказав, что надо наконец разбогатеть.

МЕ: Нет. Конечно, если бы мне кто-нибудь сейчас подарил какую-нибудь скважину, я был бы счастлив. Это были бы совершенно другие деньги, чем сейчас у меня есть. Я не в том смысле, что… Я реалист. Я понимаю, что жаловаться грех. Но если бы я еще бизнесом каким-то занимался. А я не умею заниматься бизнесом, потому что есть такая семейная легенда. Бабушка моя, Анна Алексеевна Некрасова, балерина, а потом режиссер Центрального детского театра, она поставила там много интересных спектаклей («Сомбреро», «Лорд Фаунтлерой»). И тогда была война. В 1943 году они жили в Нижнем Новгороде. И она сказала: «Все, невозможно, невыносимо. Деньги уходят непонятно куда. Все, я пойду на рынок и сама торговаться». И, конечно, все решили посмотреть, как она будет торговаться. И она подходит, говорит: «Почем пучок редиски?» Ей там: «25 копеек». Она говорит: «А три за рубль пойдет?» И весь бизнес в нашей семье рано или поздно к этому приходит. Поскольку я разоряться не хочу, лучше тупо зарабатывать, чем бизнес.

СК: Как-то раз, когда я публиковал в фейсбуке фотографию вместе с тобой, мне несколько друзей писало: «А что ж ты его никогда не спросишь, почему он людей не уважает». Я говорю: «Что? А почему он людей не уважает?» — «Мы несколько раз читали где-то в интернете, что он пришел пьяный на спектакль, не провел спектакль, ушел».

МЕ: Такого не было, чтоб я ушел, не доиграв. Не пьяный я там был. Это был небольшой недоезд. Спектакль задержали на 40 минут. Это в Самаре. Там в это время просто никто не пишет. Все написали: «Вот Миша пьяный». А я не пьяный там, я в образе там. А когда мне орут из зала, я раздражен. А когда еще я знаю, что спектакль задержали на 40 минут, потому что там Путин проезжал по улицам, а он тогда был. А меня еще кто-то из ФСО даже встречал на вокзале. Я говорю: «Что такое внимание то к моей персоне?» А это Пинтер. Это вообще никакой ни рядом не «Гражданин поэт». Там такие гримы!

Но вообще, интерактив у нас начался с залом. И был интерактив. И в конце, я уверен, что большее количество народу, которое там было (2/3 точно) хорошо приняли, потом замечательно аплодировали. Это кому-то там где-то в интернете…

СК: А много в жизни было эпизодов из серии «может, мы обидели кого-то зря?»

МЕ: Я, по-моему, отвечал на такой вопрос давно. Если мне как-то объяснят, что я обидел, мне не в падлу извиниться. Совсем не в падлу. Я же не с пустой головой что-то пою или что-то читаю. У меня же есть голова. Я понимаю, что… Мы делаем «Гражданин поэт». Мы не зло это делаем. Там нет злых. Мы все это делаем с юмором. Если это все серьезно читать, то, конечно, ты поймешь…

СК: Я больше сейчас не про творчество, а про какие-то личные человеческие отношения. Оглядываясь на жизнь, есть вещи, за которые прям стыдно?

МЕ: Конечно.

СК: Помимо ситуации со сниманием трусов…

МЕ: Нет. Это как раз я бы не стал рассказывать, если бы я был закомплексован на этой теме. Есть. У каждого человека есть свои скелеты в шкафу.

СК: Приходилось когда-либо фантазировать, чем бы ты в этой жизни занимался, если бы не был сыном своего отца и не стал актером?

МЕ: Ну, футболистом. Я до сих пор иногда засыпаю… «Отдали бы — и я бы выходил вместе с Родионовым, с Черенковым в то время». Но футболист из меня не получился, к сожалению. Да я и занимался недели две. Вот у меня сын младший. Он хорошо играет. Но он в Юрмале занимается. Его сейчас в Москве надо куда-то определить, чтоб тоже занимался. Не только летом, но и зимой. И тогда — «Было у отца три сына. Первый умный был детина, средний — так и сяк, ну а третий футболист».

СК: Скажи, от чего ты больше всего получаешь удовольствия сейчас? Что больше всего радует? От чего прет?

МЕ: Меня радует и прет, когда я работаю… Я недавно работал как режиссер, ставил пьесу Вани Охлобыстина «Дюма». Мне понравилось, как мы с ребятами поработали. С детями мне нравится. Мне нравится, как они растут. То, что дочка поступила сама в ГИРЯ (Государственный институт русского языка имени Пушкина). И прямо она все сама сделала. Я даже ничего никуда. И сама выбрала профессию — филолог-переводчик. Моя мама тоже первый год училась в Педагогическом институте, а потом все равно ушла в артистки. Так что еще ничего не понятно.

СК: Когда я начинал заниматься журналистикой, в газете работал, часто задавал известным людям простой вопрос: «Чего вы боитесь?» И все отвечали очень пафосно, потому что было начало 1990-х.

МЕ: Смерти и болезней родных. Это нормальный и абсолютно естественный ответ.

СК: Давай по ходу дела прям поделюсь, потому что это хорошо. Спрашивал — люди отвечали: «Боюсь за своих детей. Боюсь за страну. Боюсь за то-то, за то-то». И однажды спросил Александра Евгеньевича Бовина: «Чего вы боитесь?» Я был вместе со своим товарищем. Мы его спросили вместе. И он так посмотрел, сказал: «Боюсь физической боли». И мы даже так разочарованно посмотрели друг на друга и на него. Типа все боятся каких-то больших вещей, а он боится этих. И он посмотрел, понял, что мы не удовлетворены, и, глядя на нас, посмотрел и сказал: «Ребята, смотрите, вам когда-нибудь тяжелой дубовой дверью яйца зажимало? Нет? Мне тоже нет. Представляете, как больно?»

Чего боишься, правда? Есть такое вообще?

МЕ: Да нет. А если чего-то боюсь, то не скажу, чтобы думали, что я ничего не боюсь. Я не могу сказать, что я прям боюсь. У меня нет боязни, у меня нету страха. У меня есть боязливость ко многим вещам, но это не страх.

СК: Помнишь, у Лозы была такая песня? Понятно, что Лоза — твой любимый музыкант. Шутка. Были такие строчки:

Мне уже многое поздно.

Мне уже многим не стать.

И к удивительным звездам

Мне никогда не слетать.

МЕ: Мы с Ричардсом г*но, и нет нам в жизни счастья. Свои Fender, Stratocaster нахрен выброшу в окно.

СК: Есть какие-то вещи, которые бы очень хотелось сделать в этой жизни (научиться, попробовать), но вряд ли это получится?

МЕ: Это любой тебе ответит — на фортепиано играть и английский знать.

СК: Так было всегда, наверное.

МЕ: Да, но я же не научился.

СК: Во-первых, английский еще можно выучить.

МЕ: Когда ты 2 недели здесь живешь или в Англии, ты все равно так или иначе… Я школу английскую закончил, у меня какие-то педагоги были. Вспоминаешь. Я думаю, это не самая большая проблема, которая у меня в жизни — языки. Еще бы хотелось… Что-нибудь хотелось, наверное. Какой-нибудь клип снять хотелось бы. Как режиссер клип снять. Я не снимал никогда. Ни кино не снимал, ни клипы не снимал. Сначала клип, а потом, если пойму, может, и кино.

СК: О чем?

МЕ: Я не придумываю. Я даже пытался записать этот сценарий. Это был мой первый спектакль по этому роману. Это роман «Зависть» Юрия Карловича Олеши. Это большая такая… Про 1928 год. Это серьезные деньги. Там машина должна ехать, оттуда человек вываливается красиво. В Одессе бы снимать. Все совсем было бы хорошо.

СК: За день до начала этой съемки, когда я рассказывал о том, что я уже какое-то время здесь живу, ты говоришь: «Осторожнее — засосет».

МЕ: Да. Меня здесь, в Нью-Йорке — вряд ли. А вот в Лос-Анджелесе такой…

СК: То есть, если бы ты жил в Америке долго, то, возможно, ты бы остался?

МЕ: Не то чтобы остался. Я и в Америку-то собираюсь долго. Потому что долгий перелет. Через океан. Это вообще разное все. Поэтому нужно хотя бы неделю-две…

СК: Что тебе нравится, а что не нравится в Америке?

МЕ: Я уже говорил об этом. Мне нравится практически все, кроме электрических самокатов. Потому что я в марте спускался на велосипеде в Венис Бич, и в меня въехал парень на этом электронном самокате. Их очень много там.

А так вообще я не заморачивался на тему, нравится или не нравится. Живут люди. Как хотят, так и живут пусть.

СК: Смотри, у нас остается минуты три. И есть что-нибудь, о чем я тебя не спросил, а что на самом деле, мало ли, вдруг чем бы очень хотелось поделиться, рассказать, проанонсировать, похвастаться?

МЕ: Не знаю. Проанонсировать — конечно. Приходите в театр «Современник» на спектакль «Дюма», который будет идти уже с октября. Но он не каждый день. Смотрите в репертуарах. Это пожалуйста. Но это реклама, это даже не хвастовство. Хотя хотелось бы… потому что сначала долго сыгрывались, а сейчас посмотрим. Отпуск прошел. Нужно будет посмотреть, готовы они играть так же весело или нет.

А что еще? Еще смотрите фильм «Полет» Петра Тодоровского. У меня еще один съемочный день нарисовался. И фильм «Картонная пристань», который снимается в Екатеринбурге. Я вас лучше заинтригую. Не буду говорить, что к чему. Просто запомните: «Картонная пристань» и «Полет». Полет — это сериал. Там серий 8. А «Картонная пристань» — фильм.

СК: Ты счастливый человек?

МЕ: Наверное. Чего я буду сейчас? «Нет, у меня все…» Так не хочется мне.

СК: Спасибо.

МЕ: Спасибо.