«Отдал приказ о салюте»: внук маршала Советского Союза Леонида Говорова — об освобождении Ленинграда и семейной истории

Каким был Леонид Александрович Говоров, который вошел в историю как военачальник, под чьим командованием войска Ленинградского фронта 18 января 1943 года прорвали блокаду Ленинграда, а спустя год полностью освободили город; как красному командиру, воевавшему в юности в армии Колчака и на два года пережившему Сталина, удалось избежать репрессий; как переплелись история войны и история семьи — об этом в специальном интервью RTVI рассказал внук маршала Советского Союза Леонида Говорова, заместитель президента Фонда памяти полководцев Победы Алексей Говоров.

«Дед мечтал строить корабли»

— Вы не застали вашего деда, он ушел очень рано — ему было всего 58 лет. Какие воспоминания, связанные с войной, сохранились в вашей семье?

— Действительно, деда я не застал: между нами — с года его кончины и до того времени, когда я родился, — 16 лет разницы. Но воспоминания о нем у меня достаточно полные. Я черпал их со слов моей бабушки (его жены), со слов моего отца (младшего сына Леонида Александровича) и со слов его старшего сына (моего дяди) Владимира Леонидовича Говорова. Уже потом я что-то брал из открытых источников, из архивов. Поэтому более-менее цельный образ деда у меня стал со временем вырисовываться.

— Каким человеком он был? Что вам известно о его характере, натуре, о его происхождении?

— Мой дед, как и многие полководцы, кого мы называем полководцами Победы, происходил из беднейших слоев нашего общества (соответственно, из Российской империи). Дед родился в очень удаленном месте, в деревне Бутырки — сейчас это Кировская область, тогда это была Вятская губерния.

Этой деревни сейчас нет на карте, но местные жители из деревни Лесниково, которая находится рядом, очень трепетно относятся к его памяти. На том месте, где у них была изба, сейчас стоит памятный камень.

Деду, когда он ходил в начальную школу, надо было идти в соседнее село. Пять километров в одну сторону, пять — в другую, в горку, под горку — и так каждый день на протяжении трех лет.

Потом семья переехала в город Яранск, где дед закончит трехлетнее ремесленное училище. Его отец был крестьянин, тем не менее он сам освоил грамоту, понимал важность учебы для детей (у него было четверо сыновей, Леонид был старший): он всех их обучал в реальном училище в городе Елабуга.

Дед закончил 7 классов этого елабужского училища — полный курс — полностью на «отлично». Это удивительно. Чтобы современное поколение понимало: реальное училище — это гимназия с техническим, с физико-математическим уклоном.

Так вот, у него от Закона Божьего до математики и физики были одни пятерки на протяжении семи лет. И это позволяло ему, хотя он был из крестьянского рода, поступать бесплатно в любое учебное заведение Российской империи на его выбор. И тогда он выбрал Петроградский политехнический университет, кораблестроительный факультет, потому что строить корабли — это было его детской мечтой, он вырос на реке.

Потом началась Первая мировая война. Конечно, деду очень нравилось учиться, но он отучился в политехе всего полгода, когда студентов стали забирать, призывать в армию. Это был 1916 год. Ситуация на фронте стала складываться уже не так хорошо для нашей армии, офицеров не хватало…

Деда и его родного брата — кстати, они учились вместе, но только один в лесотехническом институте, а другой в политехе — направляют не на передовую, но отправляют учиться в Константиновское артиллерийское училище там же, в Петрограде. И вот с этого, в общем-то, начинается его военная судьба, хотя сам он никогда, как многие полководцы, не мечтал быть военным в детстве.

«Добровольно вступил в ряды Белой армии»

— Потом ваш дед служил в Белой армии, в армии Колчака. Как это отразилось на его судьбе?

— Действительно, после роспуска царской армии — на то был отдельный декрет уже советской власти — деда выбирали солдаты на должность командира (он был тогда прапорщиком). Тогда командирские должности были выборными, и его выбирали. Но он отказался. Он уехал на родину — не хотел, не видел себя тогда в армии. Тем более что началась революция, всё это было ему на тот момент непонятно. Это был 1918 год.

Он вернулся в Елабугу. А через какое-то время началась гражданская война. Туда, где он жил, действительно пришла армия — она тогда называлась армия Учредительного собрания, потом она стала армией Колчака.

Сейчас историки нашли документы, и один из них подтверждает, что Леонид Говоров и его брат добровольно вступают в ряды Белой армии. Видимо, потому что он все-таки видел, что это армия, несущая порядок, надеялся, что они должны восстановить нормальную жизнь в стране, которая была нарушена в ходе революции.

Тогда он мыслил таким образом, ему было всего лишь 20 с небольшим лет. Год прослужил в армии Колчака, даже получил следующий чин подпоручика — воевал, видимо, он неплохо. Кстати, он воевал против 5-й армии РККА, которой впоследствии командовал в битве под Москвой, приняв командование этой уже вновь образованной армией…

— Парадоксы истории…

— Да, вот такие крутые виражи истории.

Но, воюя в армии Колчака, он понял, что, по сути, и армия Колчака, и вообще белое движение воюет с собственным народом, потому что он видел те зверства, те ужасы, которые несли белые войска на отвоеванной у красных территории. Это были репрессии в отношении тех же крестьян, из которых он родом. Так он сам пишет в своей автобиографии: «Я понял лживость всех лозунгов Учредительного собрания и принял для себя однозначное решение перейти на сторону рабочего движения».

Он бежал вместе с частью солдат своей батареи, пробирался через леса. Ему, кстати, помог родной дядя, который когда-то в ходе столыпинского переселения крестьян переселился в Сибирь и там жил со своей семьей. Он был командиром одного из партизанских отрядов красных и помог таким беглым солдатам и офицерам добраться до Томска. Там деда выдвинули на должность командира рабочей дружины, он принял участие уже в восстании против Колчака в Томске.

— Эта страница в его биографии — насколько это потом было для него опасно?

— Ну, конечно, тогда этого было и не скрыть: наши компетентные органы, естественно, работали и знали биографию тех людей, которые потом выдвигались на командные должности.

В своей автобиографии, копия которой хранится у нас дома, от 1937 года — мы все знаем, какие события, какие страшные репрессии происходили в нашей стране в это время, — дед честно писал: «Я и мой родной брат — мы принимали участие в боях против Красной армии». То есть не просто служил в царской армии (как многие служили тогда), а именно принимал участие в боях. То есть в принципе он собственноручно фактически написал: «Прошу меня расстрелять».

И он не был членом партии — его не приняли в партию, хотя он был снят с так называемого спецучета как бывший белый — у нас есть оригинал этого документа. Потому что потом он был участником гражданской войны уже на стороне красных, был дважды ранен, награжден боевым орденом Красного Знамени, принимал участие в отражении известной, самой массированной атаки белых танков на Каховском плацдарме. Он действительно тогда показал, как можно было бороться с танками… Но, тем не менее, тогда это ничего не значило. Конечно, его могли репрессировать.

— И в партию ваш дед так и не вступил? Или потом все же вступил?

— В 1926 году, если я не ошибаюсь, деда не приняли в партию, хотя выдвигали — его рекомендовал даже его комиссар. И он тогда, говоря современным языком, «закусил удила» — решил доказать: хорошо, вы мне не доверяете — я вам докажу, что, и не будучи членом партии, можно достичь высот. Что он, собственно говоря, и доказал.

И, забегая вперед, скажу: потом его в партию приняли. Он сам написал заявление, потому что это было уже неприлично: он был назначен на должность командующего Ленинградским фронтом беспартийным — это единственный такой пример в нашей истории…

Итак, его приняли без прохождения кандидатского срока 1 июля 1942 года, и он писал жене: «Это самый счастливый день в моей жизни». То есть большевиком он был по духу, несмотря ни на какие перипетии.

«Из Академии Генерального штаба стали пропадать слушатели»

— Как вы думаете, что его спасло? Я читала, что и доносы на него писались, и он был в списках на арест…

— Конечно. Помимо участия в белом движении, он еще в разные годы служил под командованием таких известных красных военачальников, как Уборевич, Блюхер, Якир (впоследствии репрессированных, в том числе Иона Якир и Иероним Уборевич были расстреляны по «делу Тухачевского». — Прим.RTVI). Якир вообще давал деду путевку в жизнь, он был направлен на учебу от Киевского военного округа — это был первый набор в Академии Генерального штаба. Поэтому доносы на него были, когда он учился и в Академии.

Что его спасло? Мое сугубо личное мнение как внука: я считаю, его спасло то, что он избегал каких-то ненужных встреч, посиделок, выражаясь современным языком, тусовок, со спиртным. Потому что обязательно — или как правило — на таких тусовках присутствовал человек в штатском, который всегда докладывал, кто и что говорит. Вот таких ненужных встреч он избегал.

У него было два занятия, два хобби : это служба и его семья, его жена, с которой он прожил всю жизнь. Сколько ему судьба отмерила — вот столько они рука об руку шли вместе.

— Тема репрессий как-то обсуждалась в вашей семье, когда был жив ваш дед? Дошло ли до вас что-то из этого? Или эта тема была, скорее, табуирована?

— Я думаю, это не обсуждалось. Бабушка вспоминала уже в наши дни, что, когда они жили в общежитии при Академии Генерального штаба, где дед учился, в определенный период — это были 1936-1937 годы — стали пропадать слушатели.

И один раз, когда она возвращалась с покупками домой, у них перед подъездом остановилась характерная черная машина. Из нее вышел человек в кожанке, с ним два бойца — примкнули штыки и пошли в их подъезд. Она за ними.

Бабушка рассказывала: «Я поднимаюсь за ними и вижу, что они останавливаются перед нашей квартирой. У меня руки разжимаются, сумки практически падают. И тут командир сверился с бумажкой, и они перешли на этаж выше. Они шли в такую же квартиру, но этажом выше. Там жил слушатель-летчик — фамилию мы не знаем. И больше этого летчика никто не видел».

Вот такая была обстановка, тревожная, тяжелая, нервная… Вот в такой обстановке люди жили, учились и достигали профессиональных высот. И потом воевали — за власть, которая не всегда была справедлива к своим защитникам.

«Всю блокаду провела с мужем»

— Ваша семейная история буквально связана с военной историей. Сам Леонид Говоров говорил, что битва за Ленинград — это главная битва его жизни. И в 1942 году, когда ленинградцы пытались, кто мог, выбраться по «дороге жизни», супруга Леонида Александровича, наоборот, прорывалась в обратном направлении к мужу в Ленинград, чтобы быть с ним. Как это все происходило?

— Собственно говоря, это, что мы называем словом «любовь». Это и есть та самая любовь, которая проверяется такими чрезвычайными обстоятельствами, как война.

С дедом они расставались не так часто. Это была финская война, когда он был командирован на линию Маннергейма, где, собственно говоря, участвовал в разработке плана ее прорыва. Они расставались во время битвы под Москвой, когда дед командовал 5-й армией на Можайском направлении.

И его как уже подготовленного командира руководство страны направило в Ленинград. Зная, как ему тяжело, бабушка, конечно, рвалась к нему. Он, разумеется, был против, потому что понимал, насколько тяжелая ситуация в Ленинграде.

Когда он только прибыл в Ленинград в апреле 1942 года, город уже 7 месяцев находился в блокаде. Ему приходилось выстраивать оборону, что называется, с нуля, потому что фактически ее не существовало. Город методично простреливали фашисты, регулярно наносили урон и самому городу, и жителям. Поэтому ситуация была крайне тяжелая.

Наверное, это вообще единственный случай в их семейной жизни, когда его жена Лидия ослушалась мужа, приняла решение ехать. Дорога была крайне тяжелой. Они летели на самолете, самолет обледенел, приземлился на берегу Ладожского озера. Потом она передвигалась на железнодорожной дрезине и только после этого пересела на легковую машину. Понятно, что машина не просто так появилась — дед, конечно, прислал за ней машину.

И вот бабушка вспоминала, что надо было проскочить. Дорога занимала чуть больше часа, но надо было проскочить именно в перерывах между обстрелами, которые были достаточно регулярны, но проводились с определенными интервалами, их можно было просчитать. И вот она двигалась в этой колонне грузовиков, которая везла хлеб, боеприпасы в Ленинград. Так она добралась до города и всю блокаду провела там вместе с мужем.

Забегая вперед, скажу, что потом туда приехал воевать и их старший сын Владимир. Тогда было так принято — воевать под началом отца. И в 1944 году, сразу после освобождения города от вражеской блокады, родился их младший сын, соответственно, мой отец.

— Когда я смотрела архивные фотографии молодой семейной пары Говоровых — где он в буденовке, а его жена в шляпке по моде тех лет, — это напомнило мне кадр из фильма «Офицеры». И я читала, что вашу бабушку поразили, подкупили красные революционные шаровары Леонида Александровича. В «Офицерах» и такой эпизод был. Он перекочевал из вашей семейной истории в кино, или это был такой знаковый символ тех лет, который лег в основу сценария?

— Действительно, эта награда была не широко распространена, что показано в фильме «Офицеры». Такая награда вручалась за успехи в боевой и политической подготовке уже в мирное время, после гражданской войны. Ее давали за призовую стрельбу и за понимание текущего момента.

Дед регулярно награждался: он награждался и золотыми часами с гравировкой «За отличную службу», и грамотами. И в том числе такая награда у него была. Троцкий действительно приезжал к ним в 51-ю Перекопскую дивизию, дивизии было вручено знамя Моссовета, и в этот же день наиболее отличившимся командирам вручались из рук Троцкого красные революционные шаровары.

— Довольно опасно было получить их из рук Троцкого.

— Ну, тогда же никто не знал, что это опасно: тогда это был, говоря современным языком, министр обороны. И дед очень гордился этим — не меньше, чем орденом Боевого Красного Знамени. Вот он в этих красных шароварах рассекал по Одессе, и это очень впечатлило бабушку.

«Войска были истощены»

— Ваш дед говорил, это цитата: «На мне ответственность за Ленинград. Я не отдам его врагу, ибо побежденным бывает только тот, кто сам признает себя побежденным». Сейчас, наверное, невозможно представить, под каким невероятным, огромным моральным прессингом, выражаясь современным языком, находился ваш дед, как и другие военачальники того времени. Как вы думаете, как они выдерживали это бремя ответственности?

— На этот вопрос ответить крайне сложно, потому что мы сейчас, находясь в относительно спокойном времени, действительно с трудом можем себе это представить. Мало того, что дед командовал своими войсками (это было несколько сотен тысяч человек), — за его спиной стоял 2,5-миллионный город с мирным населением. Это были и женщины, и старики, и дети. И хотя он был уже боевой генерал, ему, конечно, было больно всё это видеть. Видеть, как погибают люди.

Тем более что там, в городе, находилась и его жена, и она дважды оказывалась на волосок от смерти. Она же жила не в бункере где-то под землей — она жила в многоэтажном доме, в их окно влетал осколок снаряда. Бабушка рассказывала, как она попадала под обстрел, когда шла по Невскому проспекту.

И, конечно, дед понимал, что надо уже прорывать, но это было крайне сложно сделать. Потому что немцы всё это время окапывались вокруг города, они бетонировали укрепления, то есть они держали в ловушке город. Почему сейчас признали эту ситуацию геноцидом? Потому что они полностью окружили город и методично его уничтожали.

И дед готовил свои войска. Это тоже была целая операция, потому что их надо было, прежде всего, откормить, они тоже были истощены. Он шел на определенный риск: с передовой снимал по подразделениям войска и готовил, тренировал их к предстоящему штурму, который был назначен на январь 1943 года. Уже было понятно, что ни летом, ни осенью прорваться нельзя, потому что и реки, и болота, и леса были непроходимы для войск, для широкомасштабного наступления.

И вот, как мы знаем, 18 января 1943 года блокада была прорвана, но еще целый год понадобился, чтобы окончательно освободить Ленинград. Потому что тогда был проложен только узкий коридор (около 10-11 километров в ширину), по которому потом пустили железную дорогу, улучшили снабжение города.

Кстати, до сих пор те, кто пережил блокаду (сейчас это уже дети блокадников), вспоминают именно 18 января 1943 года как день своего второго рождения. Но, повторюсь, понадобился еще целый год, чтобы уже 27 января 1944 года настал этот день, который сейчас называется Днем Ленинградской Победы, Днем воинской славы России, когда город был уже полностью освобожден от блокады.

— И тогда ваш дед отдал приказ о проведении салюта в честь освобождения.

— Единственный раз в истории Великой Отечественной войны приказ победившим войскам подписал не Сталин, а по его поручению командующий фронтом Леонид Александрович Говоров. Да, это так.

— Я читала о том, что Иван Степанович Конев, который командовал 1-м Украинским фронтом, чьи войска освободили лагерь смерти Аушвиц-Биркенау в польском Освенциме, не поехал смотреть на это. Конечно, ему докладывали о том, что там происходило, что там вообще открылось, но он не поехал смотреть Освенцим, чтобы не озлобиться и не начать мстить, ведь война продолжалась. Что вашему деду помогло не озлобиться и не начать мстить как военачальнику после того всего того, что он видел в блокадном Ленинграде?

— Действительно, война не закончилась с освобождением Ленинграда: потом было освобождение советской Карелии от немецко-финских войск, было освобождение Прибалтики… Ленинградский фронт, которым до конца войны командовал дед, закончил войну в Курляндии (это Латвия, полуостров Латвии).

И там были зажаты солдаты немецкой армии — свыше 200 тысяч солдат и офицеров, причем отборных, хорошо подготовленных, которые не хотели сдаваться. Это были остатки той самой группы армий «Север», которая блокировала Ленинград.

Может быть, и были отдельные случаи самосуда, но они не носили массовый характер. Наверное, это свидетельство силы духа, силы характера и в то же время какая-то гуманистическая составляющая русского человека — в широком смысле слова, потому что в составе Ленинградского фронта были разные национальности. Не было каких-то массовых убийств солдат и офицеров, хотя их окружили те самые ленинградцы, которые 900 дней и ночей сдерживали этих самых фашистов.

Дед знал немецкий язык, который выучил еще в Академии Фрунзе. И он сам, без переводчика — это хорошо видно и на кадрах, и на фотографиях — вел допросы фашистских генералов, которые командовали группой армий «Север». В том числе он допрашивал начальника артиллерии, то есть непосредственно того, кто уничтожал мирное население.

Говоров задал ему вопрос: «Вы осознавали, что своими действиями вы уничтожаете мирных людей?» И этот генерал не нашелся что на это ответить, он просто потупил взгляд и не смог выдавить из себя ни слова. Конечно, они всё понимали. Они понимали, но наши люди оказались в духовно-нравственном, моральном плане выше этих людей, то есть они не опустились до уничтожения, тотального уничтожения противника.

— Командиры остатков группы армий «Север» поначалу не знали, что сдаются именно Леониду Говорову, то есть Ленинградскому фронту?

— Ну, это была такая радиоигра, да, фашистов ввели в заблуждение на какое-то время. Дед на заключительном этапе войны командовал одновременно двумя фронтами — 2-м Прибалтийским и Ленинградским. Потом 2-й Прибалтийский был расформирован, он вошел в состав Ленинградского фронта. Но с радиостанции 2-го Прибалтийского фронта передали эту самую радиограмму с предложением капитулировать.

Потом немцы всё поняли. Когда они узнали, что сдаются все-таки ленинградцам, кто-то застрелился, кто-то пустился в бега. Их потом отлавливали. Тех, кто оказывал сопротивление, уничтожали. Ну а тех, кто сдавался, собственно говоря, пленили и потом передали тем органам, которые должны были дальше ими заниматься. Многие отработали в том числе и в Москве, и в Ленинграде на восстановление наших городов в течение десяти лет. Потом многие вернулись на родину.

— А как Леонид Говоров встретил окончание войны?

— Как я упомянул, окончание войны он встретил, будучи командующим Ленинградским фронтом, в Курляндии. Война там не закончилась прямо 9 мая. Последний воздушный бой проходил 7 мая. 8 мая Говоров подписал капитуляцию группы армий «Курляндия», и буквально одновременно Жуков подписал капитуляцию уже всей армии. Фашисты выкинули белые флаги, но еще до конца мая велось прочесывание этой территории (Курляндия достаточно большая), там отлавливали тех, кто разбежался, кто не сдался. Поэтому там еще до конца мая вся эта ситуация была.

24 июня был Парад Победы. Дед буквально с фронта приехал в Ленинград, ему надо было восстановить строевую подготовку — и свою, и личного состава. На параде на Красной площади он возглавлял сводный полк Ленинградского фронта. Ну, вот после этого уже постепенно началась мирная жизнь.

Парад 8 июля 1945 года на Дворцовой площади, известный как «Возвращение Ленинградской Гвардии». Горожане встречают бойцов Ленинградского фронта
Григорий Чертов / РИА Новости

«Мирная жизнь началась после Парада»

— Леонид Александрович возвращался в послевоенный Ленинград, уже в мирной жизни?

— Дед после окончания войны год командовал Ленинградским военным округом. Мне довелось пообщаться с его порученцем (это офицер по особым поручениям), в конце войны он был старший лейтенант, потом Говоров ему дал путевку в жизнь, он дослужился до генерала. И он рассказывал мне про обстановку в Ленинграде в 1945 году.

Они ехали по Ленинграду (порученец сопровождал командующего с оружием, с пистолетом) — и люди стихийно, зная, что это едет бывший командующий Ленинградским фронтом, а теперь командующий Ленинградским округом, перегораживали дорогу и начинали пытаться раскачивать машину, тем самым выражая свое восхищение и любовь. Сопровождавший деда офицер говорил: «Я не знал, что мне делать: то ли хвататься за пистолет, то ли ничего не делать». И потом так же стихийно толпа расступалась, и машина продолжала движение.

Вот такое было отношение к Леониду Александровичу сразу после войны.

И потом, когда дед уже уезжал в Москву с повышением (Сталин переводил его на более высокую должность), ему на Ломоносовском фарфоровом заводе изготовили большую метровую вазу с его портретом, на которой было написано: «От трудящихся и партийного руководства Ленинграда в благодарность». Она до сих пор хранится в семье, и мы иногда выставляем ее в музеях.

Когда дед был еще командующим округом, он проводил большую работу с населением. Мне довелось пообщаться с заставшим его ленинградцем — тогда он был еще ребенком, сейчас, конечно, это уже глубоко пожилой человек. Его мать всю блокаду работала в военном госпитале. Как и многие во время блокады, они потеряли продуктовые карточки. А продукты выдавались по карточкам — в 1945-1946 году отсутствие продуктовой карточки означало фактически голодную смерть.

И этот человек рассказывает: «Я был на руках у матери. Мы зашли в какой-то огромный кабинет, там сидели машинистки, что-то печатали, сидел командующий — маршал в форме». Он увидел, что зашла женщина с ребенком, лично поднялся, вместе с ними обошел нужные столы. Им очень быстро восстановили все документы, и они снова стали получать продукты.

Он говорит: «Для меня и для матери это был второй день рождения: первый — когда прорвали блокаду Ленинграда, второй — когда восстановили справедливость и нам выдали продуктовые карточки».

В 1946 году дед был выбран депутатом Верховного Совета от одного из районов Ленинграда. Существует видеозапись, где он выступает перед избирателями в Кировском театре (сейчас это Мариинский театр). Там сидят люди, а дед произносит такую речь: «Я обязуюсь работать депутатом так, как я работал и в годы блокады, в годы войны». Эти слова были встречены горячими аплодисментами.

И, будучи депутатом, он много приезжал в Ленинград, хотя был также заместителем министра обороны. В некоторые годы он совмещал по три военные должности, но находил время. У него был свой кабинет, он принимал людей, принимал трудящихся и зачастую решал исключительно вот такие простые, бытовые, житейские вопросы простых людей.

Поэтому для него Ленинград — это вторая малая родина. Хотя он не был ленинградец по происхождению, но он был ленинградец по духу — так о нем говорили те, кто его знал.

Как я сказал, в мае 1946-го Леонид Говоров переехал в Москву, здесь у него были должности и замминистра по боевой подготовке, и главного инспектора Вооруженных сил. То есть он ездил по всем округам, проверял готовность и флотов, и военных округов к возможным ведениям боевых действий. То есть война закончилась — теперь началась подготовка уже к возможной следующей войне.

Дед ставил оценку даже бывшим полководцам Победы — и не всегда, кстати говоря, это были отличные оценки.

— Кто удостоился не отличных оценок?

— Не буду говорить, это известная фамилия. Но были такие случаи, да. То есть он был очень строгим человеком и не прощал просчетов даже в отношении людей, казалось бы, заслуженных.

Он стал первым главкомом войск противовоздушной обороны. Его назначение пришлось на то время, когда участились и пролеты американской разведывательной авиации, и стратегические бомбардировщики стали заходить на наши территории, и появились планы нанесения ядерных ударов по нашим городам. И основным, а вернее — единственным носителем ядерного оружия в 1950-е годы был стратегический бомбардировщик. Поэтому войскам противовоздушной обороны уделялось очень большое внимание.

«Говоров был чересчур скромным»

— Вы говорили, что автобиографию Леонид Говоров написал в 1937 году. После войны он уже не оставил мемуаров, не запечатлел тот уникальный опыт, который он пережил. Как вы думаете, почему так вышло?

— Ну, опыт он запечатлел, потому что у него было несколько статей, которые он писал в блокадном Ленинграде. Но это были именно статьи, посвященные ходу боевых действий, анализу боевых действий — там не было ни слова о себе. То есть он писал о людях, о солдатах, там прозвучали фамилии тех, кто наиболее отличился. И сборник этих статей был издан в 1945 году в Ленинграде.

О себе он действительно не оставил мемуаров. Прежде всего, я думаю, он был человек крайне скромный, может быть, даже чересчур скромный. Кроме того, те должности, которые он занимал сразу после войны, оставляли ему минимум свободного времени. За 10 лет, которые ему судьба отвела после Великой Отечественной войны, он всего лишь дважды был в отпуске, причем в коротком отпуске, и то по личному приказу Сталина. Сталин лично его выгонял в отпуск, потому что Говоров просто отказывался уходить.

— Ваш дед пережил Сталина всего на два года. Известно ли вам, как маршал Говоров оценивал фигуру Сталина?

— Да, у нас остались воспоминания. Мой отец, кстати, их записал и передал мне со слов Лидии Ивановны. Она задала ему такой вопрос (конечно, уже после смерти Сталина): «Лёнь, вот как ты к нему относишься? Сейчас появилась новая информация про репрессии, что Сталин был во всем виноват. Как ты вообще к нему относился?»

Дед оценил исключительно его роль в период Великой Отечественной войны.

Он говорил: «Конечно, были допущены определенные серьезные ошибки в начальный период войны, но тем не менее фигура Сталина сыграла ключевую роль в нашей победе». Почему? Потому что Сталин досконально разбирался не только в тактико-технических характеристиках основных вооружений, военной техники. Он великолепно знал фамилии и послужной список всех основных командующих, без его утверждения не принималась ни одна операция (от армейской операции и выше). То есть это был человек очень разносторонний и глубоких знаний, хотя не имел фундаментального образования. Поэтому как Верховного главнокомандующего дед оценивал Сталина крайне высоко.

— Кстати, он плакал на похоронах Сталина?

— Кадры этого не запечатлели, но из командующих никто не плакал, насколько я представляю. Они все стояли у гроба, дед нес в составе других военачальников одну из подушечек с орденом Сталина…

Я думаю, тогда они реально переживали. Вы же видели кадры, там миллионы людей идут нескончаемым потоком по городу, их никто не выгонял — это была всеобщая любовь к вождю.

Вы знаете, этот период [репрессий] настолько мало изучен, и мы о нем всё это время судили только по результатам данных, которые были открыты на XX съезде Хрущевым, что, я считаю, у нас сложилось однобокое представление о том периоде, который требует очень глубокого исследования и, как говорит наш президент, требует своего исследователя. Мы не всё знаем и не всё, мне кажется, понимаем о том периоде, чем были вызваны те репрессии.

Но то, что они носили такой массовый характер, конечно, не имеет оправдания. То есть чем бы они ни были мотивированы, то, что пошли, как тогда говорили, перегибы на местах, конечно, не имеет оправдания.

Командующие фронтами Великой Отечественной войны — маршалы Иван Конев, Александр Василевский, Георгий Жуков, Константин Рокоссовский, Кирилл Мерецков (первый ряд слева направо); Федор Толбухин, Родион Малиновский, Леонид Говоров, Андрей Еременко, Иван Баграмян (второй ряд слева направо)
Виктор Темин / РИА Новости

«Молчун», «Сухарь», «Аптекарь»

— У вас была возможность работать с архивами, чтобы узнать что-то больше о маршале Говорове?

— У меня есть копия его личного дела, у меня есть и копия, и оригинал его автобиографии 1937 года. Я беру документы оттуда. Я не могу сказать, что мне хватает времени на то, чтобы работать с архивами. Слава богу, помогают и историки, и блогеры, которые занимаются военной историей, делятся своей информацией.

Кстати, из последней информации, что меня просто поразило, чего я никогда не знал и даже не представлял. В 1943 году в газете «На страже Родины» было опубликовано обращение командующего и членов Военного совета Ленинградского фронта, где они обращаются к Сталину и рассказывают, что было такое добровольное начинание, почин от солдата до командира и командующего: они собрали 46 миллионов 100 тысяч рублей и передали их в фонд обороны страны. И в ответном письме Сталин выражал благодарность.

То есть мы знаем, что ленинградцы, будучи в блокаде, отдавали свою кровь, которая эшелонами уходила на другие фронта на помощь раненым. Но выясняется, что и солдаты и командиры еще и собирали деньги, из своего жалованья, на нужды других фронтов. Это уникальная, мне кажется, информация.

— А что-то о самом маршале Говорове?

— Сейчас мы стали на платформе школы имени Говорова здесь, в Москве, объединять «говоровцев». Это и военные училища, это и школы, которые носят имя Говорова. Есть и поисковые отряды, в том числе поисковой отряд из дома-интерната из Чувашии. Туда в свое время были эвакуированы ленинградские дети. Этот интернат существует уже на новом уровне, и там есть поисковый отряд, который занимается поисками останков наших воинов, и он носит имя Говорова. И вот мы с ними списались.

Оказывается, дед после войны отправил этому дому-интернату, где были ленинградские дети, трофейный рояль, отправил трофейный набор оркестровых инструментов, помогал им лично деньгами. Для меня это было очень удивительно. И сейчас мы дружим, общаемся уже с современными детьми, с современными преподавателями из этой школы.

Это дети из Ленинграда — сейчас уже взрослые люди — вспоминают, что детям одной из школ Говоров подарил трофейный мотоцикл. То есть несмотря на то, что он был такой суровый, внешне сдержанный человек, и в войсках он был очень строгий, но в быту, по отношению к семье своей, к детям из других школ и интернатов он был очень добрый человек.

Даже письма жене с фронта он начинал так: «Моя милая, дорогая, ненаглядная Лидочка…» Такое впечатление, что он писал это с курорта, отдыхая на берегу моря. Всегда интересовался, как у нее дела, как дела у сына, как он учится в школе…

Единственное, что отличало письма именно военных лет, — он внизу всегда делал приписку: «Когда разобьем врага, будем вместе».

— Может быть, умозрительный вопрос. Но если бы у вас была возможность поговорить с вашим дедом вживую, что бы вы спросили у него из того, чего нельзя найти в архивах? Что-то личное?

— Сейчас стали открываться архивы, и, наверное, белых пятен уже немного. То есть мы многое знаем из сражений, из боев, которые тогда происходили, где дед принимал участие, командовал войсками.

Наверное, я бы действительно задал какой-то более личный вопрос. И он сегодня у нас прозвучал. Я бы спросил: «Как тебе все-таки выдержать тот накал боев, который был именно в Ленинграде?» Да, был очень серьезный накал боев под Москвой, когда судьба Москвы висела на волоске…

— И он участвовал в обороне Москвы.

— И он участвовал в обороне на одном из основных направлений — это Минская и Можайская автострады, которые вели непосредственно к Москве. Но все-таки Ленинград, когда целый город за твоей спиной… «Как тебе удалось с этим справиться?» — спросил бы я его. Потому что это просто удивительно. Когда штаб готовился уже непосредственно к прорыву блокады, они не спали сутками. На каком-то стрессе, наверное, на каком-то эмоциональном подъеме, перенапряжении они держались.

И порученец Леонида Александровича тоже рассказывал: «Я заходил к командующему в 5 утра, и было непонятно, то ли он уже встал, то ли он еще не ложился». Но строго в 9 утра дед был в войсках.

И особенно когда готовился прорыв, он с часами, с секундомером отслеживал: надо было за определенное время подготовить войска, чтобы они успели пробежать определенное расстояние, чтобы их не накрыла своя артиллерия и не убила немецкая артиллерия. Видимо, в конце концов, это сказалось и на здоровье Говорова. Он его, конечно, очень сильно в блокаду подорвал.

— А правда, что у него было прозвище от сослуживцев «Аптекарь»? И почему?

— Одно из многих. У него было прозвище и «Молчун», и «Сухарь», и «Аптекарь». На тех, кто его не знал, он особенно производил такое впечатление очень строгого человека, хотя никогда не употреблял никаких крепких выражений. Но он мог так посмотреть, что человек вытягивался, понимая, что сделал не так, и бежал исправлять свою ошибку.

А почему «Аптекарь»? Потому что он отличался таким подходом к любой операции, к любому серьезному сражению: очень досконально всё просчитывал, как математик. Вот о нем Путин в прошлом году сказал: «Это настоящий математик военного дела». Наш президент точно уловил его характерную черту — точность, как у аптекаря в аптеке. Все было серьезно выверено. Таким был маршал Говоров.