«Так жить нельзя». Прислушаются ли чиновники к голосу народа

Перед выборами в Госдуму в стране нарастает протестная активность со стороны обычных людей. Политолог Илья Гращенков рассказывает RTVI, почему «жалобы наверх» через блогеров превратились в новую форму политического давления, кто из парламентских партий лучше всего конвертирует усталость от запретов в голоса и чем грозит власти накопленное раздражение.

«Чиновники всё испортили»

Виктория Боня, региональные блогеры, записывающие ролики, в которых они выражают недовольство сложившейся ситуацией — прежде всего не классический протест, а запрос на обратную связь. Люди не говорят: «мы против системы». Они говорят: «нас не слышат, наверху не знают, чиновники всё испортили». Это очень традиционная для России модель жалобы наверх, но сейчас она приобрела новую форму — через блогеров, короткие видео, региональные инфоповоды, цифровое раздражение.

Здесь есть сразу несколько слоёв. Первый — усталость от накопления ограничений: интернет, блокировки, административные запреты, бытовое давление. Второй — раздражение от того, что государство требует лояльности, но не всегда даёт ощущение заботы и справедливости. Третий — запрос на внимание лично со стороны верховной власти, потому что доверие к промежуточным институтам слабее, чем доверие к президенту.

История с Викторией Боней показательна именно потому, что Кремль был вынужден публично признать, что обращение увидели, а ролик набрал более 20 млн просмотров. В обращении были не идеологические, а бытовые и региональные темы: интернет, экология, наводнение в Дагестане, ситуация со скотом в Сибири. Это не «антисистемная» повестка, а жалоба лояльного общества на качество управления.

Это представляет опасность не революционного, а репутационно-управленческого типа. Для власти гораздо проще работать с привычной оппозицией, которую можно описать как радикалов, иноагентов, русофобов или маргиналов. Гораздо сложнее, когда критикуют люди, которые говорят: «мы свои, мы за страну, мы за президента, но так жить нельзя».

Именно такие лояльные критики опасны тем, что они легитимируют недовольство. Они снимают с жалобы стигму нелояльности. Если раньше человек мог думать, что жаловаться опасно или стыдно, то теперь он видит: популярные блогеры, региональные лидеры мнений, патриотические авторы говорят примерно то же самое.

Форма этой опасности — не уличная политика завтра утром. Форма опасности — расползание недоверия к чиновникам, губернаторам, регуляторам, депутатам, ведомствам. Это может бить по явке, по рейтингу партии власти, по региональным кампаниям, по способности властей объяснять непопулярные решения. В этом смысле лояльное недовольство иногда опаснее оппозиционного: оно находится внутри «своего» поля и поэтому его труднее просто отрезать.

Скоро выборы

Сейчас борьба за второе место в предвыборной гонке в Госдуму — это не просто борьба партийных брендов, а борьба за право быть главным легальным каналом недовольства. По ВЦИОМ на 13-19 апреля «Новые люди» набирали 13,4%, КПРФ — 10,9%, ЛДПР — 10,1%, СР — 5,4%. Но ФОМ дает другую картину: ЕР — 39%, ЛДПР — 10%, КПРФ — 8%, «Новые люди» — 6%, СР — 4%. Расхождение между ВЦИОМ и ФОМ по партиям доходит до 9%, в том числе из-за разных методов опроса.

ЛДПР может конвертировать эмоциональное раздражение — злость на бюрократию, миграцию, произвол, несправедливость, «бардак на местах». Но без Жириновского партии сложнее быть естественным громоотводом. Слуцкий удерживает аппарат и бренд, но не обладает тем же личным «электричеством».

«Новые люди» сейчас выглядят наиболее органично именно для новой протестности — не революционной, а антизапретительной. Их потенциальный избиратель не хочет ломать систему, он хочет, чтобы государство меньше мешало жить, работать, пользоваться интернетом, открывать дело, перемещаться, говорить, создавать. Если они смогут упаковать это не как либеральный протест, а как нормальность, удобство и уважение к человеку, то именно они могут лучше конвертировать усталость от запретов в голоса.

КПРФ способна конвертировать в свои голоса социальное недовольство — цены, бедность, несправедливость, раздражение против чиновников. Но её проблема в том, что протест стал не только социальным, но и цифровым. Если человеку отключили привычные сервисы, ухудшили связь, сломали работу малого бизнеса, он не обязательно пойдет к коммунистам. Если КПРФ эту тему проигнорирует, она останется партией старого социального недовольства, а не новой протестной эмоции.

Поэтому выступление коммунистов против блокировок интернета в последнее время — это попытка встроиться в новый тип раздражения. Зюганов прямо вышел с формулой «свободный интернет — право, а не привилегия» и критиковал возможные поборы за международный мобильный трафик под видом борьбы с VPN.

КПРФ пытается сказать власти: мы не хотим революции, но если социальное раздражение не будет услышано, оно может стать системной угрозой. Это попытка занять позицию не разрушителя, а предупреждающего института.

Так что запрос на КПРФ есть, но он ограничен. У партии остается инфраструктура, узнаваемость и протестная традиция. Но ей тяжело говорить с молодыми, городскими, цифровыми и предпринимательскими группами. Поэтому главный вопрос для КПРФ — сможет ли она перевести тему интернета из чужой для себя технологической повестки в свою привычную рамку социальной справедливости: не «за Telegram», а «против цифрового сословия, где одним можно всё, а обычным гражданам — ограничения и поборы».

Что касается Миронова и СР, их проблема в переизбытке реактивности. Когда политик реагирует на всё, он становится заметным, но не обязательно значимым. СР может быть полезна системе как дополнительный социальный клапан — партия жалоб, обид, инициатив и точечного популизма. Но на роль главного выразителя протестного электората она сегодня не похожа: слишком размытый образ, слишком мало ощущения будущего.

Выгодна ли будет власти низкая явка на выборах

Раньше низкая явка часто помогала власти: демобилизованный недовольный избиратель оставался дома, а административно и институционально мобилизованный избиратель приходил. Но если раздражение становится сильнее, сушка может дать обратный эффект: лояльный, но усталый избиратель ЕР останется дома, а мотивированный протестный избиратель придет.

Главный риск для ЕР не в том, что её электорат резко перейдет к оппозиции. Главный риск — в асимметрии мотивации. Сторонник власти может сказать: «и так все решено, зачем идти». Недовольный избиратель может сказать: «раз уж достали, пойду хотя бы проголосую за кого-то другого».

Поэтому власть будет не просто «сушить» явку, а сегментировать её: демобилизовывать протестные группы и одновременно точечно мобилизовывать бюджетников, старшие возрастные группы, зависимые социальные категории, партийный актив, региональные сети. Но чем больше кампания будет строиться только на административной мобилизации, тем сильнее будет ощущение искусственности результата. И если выборы сойдутся в точке с реальным падением уровня жизни и рисками для населения, то может возникнуть недовольство результатом, как это уже было в 2011-2012 гг., только вместо «Болотной» будет что-то другое.

Рассосутся ли протестные настроения сами по себе

Они не рассосутся сами, но и автоматически не превратятся в массы на улице. Российское недовольство чаще меняет агрегатное состояние: из публичной политики уходит в быт, из быта — в сарказм, из сарказма — в неучастие, из неучастия — в тихое сопротивление.

Первый сценарий — пассивное сопротивление: люди не ходят на выборы, обходят цифровые ограничения, уходят в VPN, серые схемы, неформальные каналы, перестают верить официальным объяснениям. Это не выглядит как протест, но снижает управляемость.

Второй сценарий — локальные вспышки. Не «вся страна вышла», а конкретный регион, конкретная экологическая проблема, конкретная блокировка, конкретный конфликт с чиновниками, конкретная несправедливость. Такие сюжеты могут быстро становиться федеральными через блогеров.

Третий сценарий — электоральная канализация в разрешенную оппозицию. Тогда недовольство уйдет в голоса за КПРФ, ЛДПР, «Новых людей», частично СР. Для системы это самый безопасный вариант, потому что протест остается внутри бюллетеня.

Четвертый сценарий — накопление отложенного раздражения. Это самый неприятный вариант для власти. Когда человеку не дают ни нормального политического представительства, ни понятной обратной связи, ни ощущения справедливости, недовольство не исчезает, а становится фоном. И тогда любой новый кризис — цены, связь, мобилизационная тревога, региональная авария, экологический скандал — может сработать как спусковой крючок.

Пока власть сталкивается не с антисистемным протестом, а с кризисом слышимости. Люди не столько требуют её смены, сколько формируют запрос на то, чтобы она перестала жить в режиме односторонней команды. Но если этот запрос снова будет проигнорирован, он может перейти из режима лояльных жалоб в отчуждение. А отчуждение перед выборами — это уже не настроение, а политический фактор.

---

Мнение автора может не совпадать с мнением редакции